ЖАЖДА СТРАНСТВИЙ

(Сборник стихов)

ЗЕМНЫХ ВРЕМЁН ПУТИ И БЕРЕГА

* * *

На отчей земле, где звонка жизнь городов,
реки спокойны, а войн неуёмен нрав,
цветёт в июне, споря с буйством стволов,
трава степная — прекраснейшая из трав.
В ней юным стеблем дышит погибший вождь,
головкой татарника смотрит на мир княжна,
в ней жизнь и смерть примеряет ветвистый хвощ,
меж звонких времен пролегает земная межа.

В её волненье пребудут Ветхий и Новый завет,
прозренье пророков и силы святейших клятв.
Луне и солнцу подвластен её рассвет,
и в сон её погружает каждый закат.
Над ней замедляют разбег в небесах облака,
и жаждут мёда её молодые шмели,
а ветры поют, что в гомеровские века
странники эллины музу сюда привели.

С тех пор она затерялась в просторах степных,
внимая цикадам, встречая в пути зарю;
забыла скоро сестёр своих неземных,
подругой стала пахарю и звонарю.
Когда же поэтов сюда заводила судьба,
музыку жизни опалой мирской поправ,
муза просила, чтоб ярче светила звезда
и песнью звенела прекраснейшая из трав.

* * *

Зачем-то припомнился русский двенадцатый век:
князья меж собою в каком-то вселенском раздоре,
волхвы всё пророчат ненастье, голод и хвори,
и в каждой душе восстаёт праотеческий грех.

И только у стен монастырских с утра мастера
вновь режут по камню узоры для княжьего храма,
вослед за резцом открывается взгляду упрямо
теней, полутеней и света дневная игра.

И в плоти камней прозревают листы и цветы,
являются львы, раскрывают крыла берегини,
и дышит в них истина, чтобы назваться святыней
для князя, княгини, для всей городской голытьбы.

В ней взгляд ослепляет весенних берёз береста
и снова душа пламенеет, дерзает и смеет,
является лик незапамятной Гипербореи,
и воля вновь манит, и сладки любимой уста!

И тою резьбой будет кладка камней скреплена,
вновь та белизна мастерам их обиды отпустит
и душам откроет покоя бессмертного устье;
и будет сынам за отцов их вина прощена…

* * *

Первый на Руси храм Покрова Пресвятой
Богородицы был возведен Андреем Боголюбским
в честь погибшего сына Изяслава в 1165 г.

У старицы Клязьмы, Нерли, —
пленителен храм Покрова!
В изножье тоскою звенит плакун — молодая трава.

На стенах и лики, и львы единой печалью полны,
в изгибах крутых аркатур
всё видятся белые сны.

о княжиче долгая скорбь —
пятнадцати радостных лет,
о жизни, сгоревшей дотла
в гордыне отцовских побед;

о том, как отчаянье поправ, смирив покаяния стон,
был княжеской волею храм
на отчей любви возведён,

чтоб вечно пылал, как свеча,
и вечно звучало: «Прости!» —
за жертвы грядущих веков
на смутной печальной Руси…

ПРИЗЫВ

Метался ветер в гривах конских,
дорожная взвивалась гладь —
и весть неслась, что князь московский
вновь на татар сзывает рать;
будила стоном колоколен
и звон кольчуг, и горечь слёз
и задыхалась в пыльном зное
звенящих августовских вёрст.
И, победив пределы ночи,
упав у дальних деревень,
вновь обжигала пыль обочин
глазами загнанных коней.
И всадник, ветром опалённый,
не мог с земли гудящей встать —
и слышал, как идёт в Коломну
призывом собранная рать.

НАКАНУНЕ

За Доном смолкли звуки клятвы,
уже разобраны мосты,
и у притихнувшей Непрядвы
зажглись походные костры.
И ночь явилась мглой недолгой,
и шелест трав в смятенье смолк,
и только завтра к речке Смолке
уйдёт засадный русский полк.
И станут завтра на рассвете,
не зная почестей мирских,
монах безвестный —
Пересветом,
а князь — Димитрием
Донским!
И дрогнут травы бранным ветром,
в рассветный час обожжёны,
и для кого-то станет «смертным»
прощальный поцелуй жены…

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Осторожнее, мой гнедой,
ставь лихие свои копыта.
Не тревожь вековечный покой
наших братьев, землёй укрытых;
так уставших в бою святом
от свирепости бранной стали,
что с измятой земли потом
под знамёна уже не встали…
Мы оплакали их горячо,
поклялись, что поставим храмы…
Утро флаги зажгло кумачом
остудило сердца и раны.
Вот уже пламенеет восток,
луч рассветные травы гладит,
вновь светлы колеи дорог
и надежда во встречном взгляде!

* * *

Желанный март, прервав дождей хандру,
влечёт в свою просторную светлицу,
где небосвод светлеет на ветру
и, отражаясь в лужах, серебрится;
где в зареве серёжек тополя,
и щебетом опять внушают птицы,
что родина — синь неба и земля,
из коих можно к жизни возвратиться.

* * *

Светает, и меркнет звезда…
Внимая вновь трепетам первым,
жердёла цветёт в холода,
вослед за мохнатою вербой.

Под хмурым гнездовьем грача,
из почек дрожащих и нервных,
цветенье по воле луча
является заревом бледным…

Вчерашних обид мишуру
сметая азартом нетленным,
жердёла цветёт на ветру —
на радостном круге вселенной.

Рассвет над Ростовом встаёт.
Для жизни, пусть даже мгновенной
у Дона жердёла цветёт
вослед за мохнатою вербой.

* * *

Язычница весна врывается в апрель,
являя миру свой неудержимый почерк,
и, запалив в ветвях цветущую метель,
сказать унынью дней о чём-то вечном хочет.

А воробьи — весны хмельные звонари —
зовут земной мотив, ещё никем не спетый,
и верится в кругу: весенней кутерьмы
душа найдет на всё желанные ответы.

* * *

И отвергая боль и маету
вчерашних неурядицу и пророчеств,
весна прорвала нынче поутру
тугую плоть гудящих соком почек.

И тополь сбросил шелуху серёг —
растрепанных, нежданных и пахучих.
И вновь открылся горизонт дорог,
и вновь уют обыденный наскучил.

И если б ты пришел в мой непокой,
твою судьбу и суету земную
вновь приняла бы сердцем и рукой,
отвыкшею от поцелуев…

* * *

Саду, посаженному А.П.Чеховым
возле своего дома в Аутке

Усталый человек сажает сад
на склоне, где все сумрачно и дико,
где лишь чертополох и повилика
и новый дом ещё гостям не рад…

И саженцы, что замерли в руках,
Почти мертвы — лишь где-то в сердцевине
трепещет искра жизни и гордыни,
готовая взорвать покой и прах.

Грядущий век пророчит ужас войн…
А он мечтает,
что здесь воцарится
полет стрекоз и звонкий голос птицы,
и аромат цветов умоет лица,
пред гимном пчёл отступит бездны вой;

друзья придут под сень младых ветвей,
из сердца к сердцу потекут рассказы —
и будет небо явлено в алмазах
над судьбами негаданных гостей.

Усталый человек сажает сад,
в преддверии неистового века
творит вселенную
с названьем «Чехов»,
не ожидая званий и наград!

* * *

На дорогах степных сердце вновь замирало,
постигая, как время у Дона звенит
то неистовым эхом орды Тамерлана,
то свирельной мольбою над сонным курганом,
то веселием птах,
уходящим в зенит.

На дорогах степных между станций почтовых
открывался приморский простор глубиной —
ястребиных небес,
зовом струй родниковых
и ковыльной
туманной
щемящей тоской;

открывался поэту, готовому слышать
тетиву горизонта и гомон галчат,
плач забытый,
который лишь стебли колышет,
песни русичей,
коими ветры горчат…

* * *

О чем он думал в ту весну
здесь, у станичной переправы,
где принимает берег правый
приток по имени Аксу?
Цвели сады у берегов…
Он думал:
«На судьбу мы ропщем,
а у меня сегодня больше
друзей, чем недругов, долгов.

И далеко сейчас молва
А рядом взгляд подруги нежной.
Ей ветер теребит небрежно
край платья, складки рукава…"
А полудня был близок час,
и ранний зной румянил лица.
Едва виднелася станица —
былая вольница Черкасск…
И замирал он,
угадав
соборных главок очертанья,
видавших смуты и восстанья,
гнев государевых расправ.
И это всё пьянило, жгло,
нежданно складывалось в строфы…
И ожиданье катастрофы
вновь отступало от него.

* * *

Станичной улицей шагаю не спеша…
Краснеет вишня, отцветает липа,
петух кричит задиристо и лихо,
взгляд удивляет кров из камыша.
Я — горожанка, почему во мне
всё это отзывается тоскою? —
деревья,
птахи,
полосой резною
подзор
на ближнем к Дону курене,
дворов простой, бесхитростный уют,
плетня тугая кряжистая строчка
и в разговоре — величанье: «Дочка»…
Да где ещё так просто назовут?

НЕОЖИДАННЫЙ РАЗГОВОР

— День добрый, дедушка!
Какой здесь старый дом!
— Да почитай, тут каждый дом старинный.
Внизу у Дона, и за тем бугром,
до самой полосы
до тополиной…
Гляди, как здесь узоры веселы,
под голубою выкрашенной кровлей,
«драконы» по-над окнами —
смелы,
филенки в ставнях —
нынешним не ровня!
А по крыльцу —
оборки-кружева,
а по углам как выведены стрелы!
Да ты рисуй, пока резьба жива,
покуда курени стоят,
да целы!
А то ж настроят на одно лицо.
Ведь дом — не дом,
коль ни души, ни виду! —
Махнул рукой и крепкое словцо
добавил в эту старую обиду.
— А жить-то как, без красоты в дому? —
Той, что ещё от прадедов и дедов,
Учила нас уменью и добру,
не озлобляться в самых лютых бедах?..

Он всё спешил, слов горьких не берег.
Нам, первым встречным, — душу нараспашку!
Лишь поправлял упрямый козырёк,
за три войны, не сношенной фуражки…

* * *

Опять в стекло ветровое
летят колеи дорог.
Мелькнуло подворье пусто
Шофёр кивнул:
— Хуторок…
Вздохнул:
— Железные крыши,
и стенам износу нет.
А жить остались — кот рыжий,
да старый — престарый дед…
Я езжу и знаю много
в округе пустых дворов.
Да что людей судить строго? —
наверное, век таков…

* * *

Еланская — забытая станица
вдали от шумных суетных дорог:
слепых, забитых окон вереницы
и стаи растревоженных сорок.
А меж домами — церковь на пригорке,
покоя и достоинства полна.
И царствуют над тишиною горькой
измятые войною купола.
А у ограды старой — холм небрежный,
могильный камень высится,
храня
былую скорбь:
«Прости, моя Надежда!
Прости, что я не уберёг тебя…»
Шофёр торопит.
Кратко отвечаю,
набросок церкви выполнить спеша,
и лишь потом случайно замечаю:
стоят передо мной два малыша.
И вновь тревогу не могу отринуть,
и мысль приходит как-то невзначай:
«Ужели смогут и они покинуть
свой щедрый, опустевший в бедах край?»

* * *

Мотор включён; невольно замирая,
тяну свидания недолгий срок,
гляжу на церковь, пустоту окраин,
безлюдье улиц, колеи дорог.
Я увожу заметки и наброски,
отснятых плёнок невесомый груз,
и память о пустынных перекрёстках,
и «журавлей» колодезную грусть.

* * *

Моим коллегам —
архитекторам-реставраторам

Мы обмеряли мельницу в Каргинской:
карнизы старых выгоревших стен,
изгибы арок и проёмов низких,
пролёты старых балочных систем.

Шумели здесь ручьи муки и масла,
минут земных отсчитывая бег.
Мир представал безоблачным и ясным
из-под мукою выбеленных век.

Минуло полных девяносто вёсен
с тех пор, когда меж балок и стропил
являся шум древнейших из ремёсел,
чей дух сердца в работе веселил,

рассеивал тень страха и корысти,
рождая жажду дел и перемен…
Какой-то новой грани вечных истин
касались мы у этих старых стен.

БЕСКРЫЛЫЙ ВЕТРЯК

Минуло время крыльев ветряных,
а шум их ветер над заливом носит,
и грустью забываемых ремёсел
звенит волна в камнях береговых.
И кажется, шум мельничных валов
давно забыт на этом побережье,
а время всё не смоет ливнем вешним
мучную пыль со снятых жерновов.

* * *

В осеннем гулком храме мирозданья
смиренны звук, краски и слова.
Листвы коснулся отсвет увяданья,
и даже дельты блекнет синева.
Донской простор без края и начала,
где след племён в полыни и золе,
где вдруг душа до боли осознала —
она всего лишь гостья на земле.
И час придёт, — однажды в день осенний
она взлетит, продолжив Млечный Путь,
моля небес высоких отраженье
вернуть её сюда когда-нибудь…

* * *

Здесь край ойкумены — тут радостно, неизъяснимо
ромашки в июне цветут на античных руинах;
всей жизни земной нескончаемой протуберанцы —
земные мятежницы против унынья и глянца.

Их стебли упрямы, как те корабельные реи,
что в сини понтийской гудели, хмелели и пели;
их взгляды пленяют, как взоры сарматских красавиц,
чьи руки с мечами и стрелами звонкими знались.

В их мрачной прапамяти город лежит обгорелый,
чьи камни немели от поступи легионеров;
а площади приняли пепла и хаоса бремя…
Но всё же пробилось вослед родниковое время!

И снова надежда спасала в затменье и хвори,
кипели наречья и вспышки великих любовей.
И вновь на краю ойкумены для новых любимых
ромашки цвели на знакомых античных руинах.

* * *

Художнику Владимиру Буримову,
уроженцу хутора Недвиговка.

В пейзажах дельты на его листах —
простор души и времени бескрайний:
там облака и травы дышат —
тайным
и вольный ветер полнит паруса.

Там акварель дерзает до глубин
постичь реки медлительной теченье,
и к облакам извечное влеченье,
призыв лучей и скорбный мрак руин.

Лишь видевший войны ужасный лик,
познавший беды, радость и страданья
так может слышать лебединый крик
в смиренном непокое мирозданья;

так может положить на бледный лист
затменье века и рассветный бриз.

* * *

Дерева — мои братья и сёстры…
В это веруешь так в октябре,
когда ветер кленовые звёзды
расстилает на жухлой траве;

листья светятся охрой прощальной,
безмятежен простор синевы,
вновь согреты единою тайной
и людские сердца, и стволы.

Листопад разгорается тихо.
Стынут ветви, теряя наряд,
вспоминая, как в них соловьиха
миловала своих соловьят.

А сегодня, тоску умножая,
время стыло и гулко течёт,
лишь кукушка, вратарница рая,
не смиряет свой вещий отсчёт.

* * *

До свиданья, мой радостный сад!
Вот опять с ноября и до марта
буду жить суетливым азартом
горожанки.
Но твой аромат
майских вишен, гуденье шмелей,
и барочное пиршество лета,
и сияние лунного света
чрез готический контур ветвей
вновь настигнут меня и спасут
от унынья,
усталости дикой
в тех домах, где тепло и уют,
а на сердце тоска — повиликой;
где не в радость,
не в милость,
не в лад —
снегопад,
звездопад,
листопад…

* * *

Византийское злато листвы —
на притихшем ростовском бульваре.
Лучезарный покров синевы,
и печаль увяданья в разгаре.

Всё так истинно в эти часы:
затаённое ветра дыханье,
и ветвей уже близкие сны,
и высокий пейзаж мирозданья,

где всё спорят цветенье и тлен…
Птицы что-то глаголют гортанно,
над листвой, что, постигнув предел,
всё горит и горит неустанно,

чтобы чей-то остуженный взгляд
отогреть светом позднего злата
и, сорвавшись в хмельной листопад,
в тёплый гумус уйти без возврата…

* * *

Покровскому скверу Ростова,
хранящему память о трёх храмах,
их некрополях, братских могилах…

Озарены на праздник Покрова
аллеи сквера таинством печали,
которой чужды громкие слова,
хмельные мысли, хладные скрижали.

Листва горит, юдоли возвратив
потерянный среди надежд забытых
неукротимый яростный мотив
единства душ — живущих и убитых.

Он и сегодня дарит благодать
уставшим
от ненастий и разлада,
готовым снова сердцем принимать
пророчества земного листопада;

и слышать, как вздыхают здесь стволы
о заревах и сумерках свободы,
и понимать, что сень живой листвы
желаннее, чем каменные своды.

ДОНСКИЕ ОСТРОВА

* * *

Мне не забыть донские острова
(названья: Лучка,
Куренной,
Чебачий),
где будней прерывалася канва,
где были рядом вольность и удача!..
Не позабыть палаточный приют
под сенью вековых радушных вязов,
смиренье вечереющих минут
и у костров негромкие рассказы.
Там просветляла вербная тоска
и были голоса пичуг напевны,
а радуга светла и высока,
и царственны лягушки —
не царевны!
Там вспоминались вещие слова
про древнюю спасительность ковчега,
на берегах молилась мурава
за святость хлеба и покой ночлега…

* * *

Избранники зелёной тишины,
на острова стремились мы,
не зная,
что ждет нас: радость ли,
печаль земная,
на что в седмицу дней обречены?
…Встречала ветвь маслины на ветру,
не знавшая вселенского потопа,
и отражали русла и протока
раскидистых деревьев кутерьму.
Был долгим первый августовский день,
всё в нём являлось истинно и мудро:
изгибы мидий в блеске перламутра,
родник, причал, под вербами — курень.
И воды Дона были вновь чисты,
храня на дне в печали сокровенной,
обломки самолёта, клад нетленный,
монеты, да нательные кресты.
Вновь прорастали вербами пески,
сливалось время с ветром и рекою…
И верилось: взволнованной рукою
об этих днях напишутся стихи.

* * *

Очерченный излучиною остров.
В дозоре — камыши у берегов,
где дерева невиданного роста,
порою слышат шелест облаков;
где в изумрудных кронах вязнет ветер,
над Стародоньем мечутся стрижи,
и путь реки среди равнины светел,
и пустельга над лодками кружит.
Там будят взоры воронов столетних
ту жажду странствий, что ведёт гребцов
вдоль берегов, где царствует бессмертник
и звонки клики голубых скворцов.
А в полдень сладки воды мирозданья,
что без боязни черпаешь рукой…
И ангела-хранителя дыханье
вновь слышишь за усталою спиной.

* * *

Под сводами изогнутых стволов,
на панцире столетней черепахи
читала я таинственные знаки,
открытые давно в долине снов.

Сгущался сумрак,
сущее храня;
звенели неустанные цикады,
и спелых райских яблок ароматы
будили жажду завтрашнего дня…

Ночь открывала книгу бытия
и сердце замирало, постигая,
что в отраженье вод сошлись, блистая,
далёких звёзд медлительные стаи,
пленённые ветрами тополя…

* * *

Привиделся сон,
где до самых небес дерева,
в изножье стволов, та река,
что почти недвижима,
и зелень ветвей
так пронзительно непостижима
в своём отраженье,
которое дарит вода…
В краю безымянном,
где длилась листвы лития,
ладья, что меня принесла,
шла без скрипа уключин,
и в той тишине был мой разум
с насущным разлучен,
чтоб сердце постигло
вселенский мотив бытия;
где жизни, что были
и те кои только грядут,
дышали вокруг —
были просто водой и листвою,
которым доверена вечность
с беспечной игрою —
провалов и взлётов,
и дольних, и горних минут…

* * *

Здравствуй, тополёвое урочище!
Вновь пришла к земным твоим стволам,
кои внемлют звёздному пророчеству
и верны песчаным берегам.

Видишь, я пришла к тебе не каяться —
разорвав обыденности круг,
научиться ворогу не кланяться,
не стареть от бед и от разлук.

Научи своей земной премудрости —
просто жить и недругов прощать,
все восторги неразумной юности
без досады прежней принимать;

в звоне птах услышать откровение
и, приняв как радости исток,
возлюбить травинку — как Творение,
как Посланье — каждый лепесток.

* * *

Остров Поречный — добрая встреча
с царством живой тишины,
где позабытых народов наречья
с травами обручены;

где и волна до сих пор не устала
корни ласкать и стволы
и вымывать то осколок кресала,
то наконечник стрелы.

Сколько времён здесь гудело, немело,
гнуло тугие стволы! —
Песни, молитвы, клятвы, измены
множили трепет листвы.

Остров давно позабыл свои смуты,
казачьих дозоров огни.
Только листва повторяет кому-то
зеленые саги свои.

* * *

Виденье храма меж мохнатых верб,
растрёпанных равнинными ветрами,
негаданно открылось перед нами,
плывущими по Стародонью
вверх…

Вдоль берегов, где зацветал кипрей,
рождался и кончался свет религий,
шли праведники, что несли вериги
великих и несбывшихся идей.

Нам — осознавшим радость и ущерб,
покончившим с вчерашними долгами,
склонившим голову пред деревами —
виденье ХРАМА было среди верб!

НА БЕРЕГАХ ТАМАНИ И ТАВРИДЫ

* * *

Мы шли по земле позабытого царства,
где ветви кипели в цвету,
и новой весны молодое убранство
внушало свою правоту.
Но слышалось в древних
забытых названьях,
что с берегом вечным слились,
неведомой эллинской речи звучанье,
сроднившее море и высь.
А волны катились в тоске белопенной
к остывшим камням городов,
что отдали звёздным просторам Вселенной
звон песен и жар очагов.
И здесь, у руин позабытой отчизны,
умытые майским дождём,
казалось, мы таинства
смерти и жизни
откроем,
постигнем,
поймём…

* * *

Дольменами в окрестностях
озера Абрау

В долине дольменов
так птицы поют,
что даже во сне никогда не приснится!
У древних дольменов в июне цветут
сияющий клевер, кипрей, медуницы.

Стрекоз так стремителен звонкий полёт,
как вспышка мелькнувшей в июле кометы,
прервавшей минут суетливый отсчёт,
смешавшей земные и звёздные лета…

Здесь слышится шепот забытой Лилит
под каждою новою вечной луною,
где таинство жизни дубрава хранит,
обняв тишину молодою листвою.

Цветастые бабочки
не на огонь —
к душе устремляются,
радуясь встрече;
глазами Вселенной,
присев на ладонь,
глядят
в голубые глаза человечьи!

* * *

В городе Керчи с конца не нашей эры
сохраняется название горы Митридат

На горе Митридат — лишь руины и травы,
обелиск в память воинов Второй мировой…
Меж великих времен нет иной переправы —
облака,
небосвод,
вековечный покой…

В нём остыли надежды и жертв, и героев,
не явили преданий и даже примет
дерзновенные клятвы и слёзы изгоев,
зов свирелей и жаркие вспышки комет.

Только царское имя звенит над проливом,
лишь оно сохранилось людскою молвой, —
не приняв за измену
ценой справедливой
даже вечную память,
даже вечный покой!

* * *

Старинный храм Предтечи Иоанна
в разгар дождя врата нам отворял,
как сотни лет — всем странникам незваным,
желанным
лишь морям и алтарям.

Был скромен крест над красной черепицей…
Лучами и ветрами крещёна
та кладка, что руками византийцев
к векам и облакам устремлена.

…А тишина под сводом обнимала,
и умывала,
и к свечам влекла
нерукотворным зыбким покрывалом,
связующим в едино времена.

Иконописных ликов вереница
встречала, всех входящих возлюбя…
И сердцу захотелось вдруг молиться
за всех, кто здесь молился до тебя!

За путь, что вёл их
через все ненастья
к далёким миражам и берегам,
за души их, что были сопричастны
штормам и штилям,
звёздам и ветрам…

* * *

Археологическому музею г. Тамани

Ностальгия по вечности
вновь настигает меня,
когда, будни отринув,
под кровом музейного зала
в горельефах, канфарах*,
последах меча и огня
постигаю ту жизнь,
что на древней земле трепетала;
когда вдруг открываю
всех жизней людских океан,
чрез который прошли
эти килики,** чаши, протомы,***
лики юных богов,
безымянной судьбы талисман
и колонн беломраморных
профиль знакомый.
…Лишь тогда понимаю:
не выйти из бед и долгов,
не избыть человечеству
горькое чувство сиротства,
без руин древних царств
и погибших своих городов,
алтарей и святынь,
охраняющих дух первородства…
А музей — лишь пространство
у той заповедной черты,
где минувшее время
всё видится, слышится, снится —
дарит свет откровенья
потерянной всуе мечты
и плывёт чрез сердца
отзвеневших судеб колесницей…

___________________________________
* Канфар — праздничный сосуд для вина.
** Килик — сосуд для питья с двумя ручками из обожженной глины.
*** Протома — терракотовая фигурка богини Деметры.

* * *

Городу, которого сегодня
нет на земле Тамани

Забытый город Фанагория —
пыль отзвеневших веков,
чайки морские, холмы нагие
да тишина берегов…

В травах остыли призраки храмов,
шум Митридатовых войн,
царских династий недолгая слава,
чувств отзвеневших прибой.

Что вознесло тебя, Фанагория?
Вьюгой какой замело?
Каких позабытых надежд литургия
дарила удачи крыло?

В запахе трав горчит ностальгия,
камни от зноя красны.
Доверь нам, спящая Фанагория,
твои безмятежные сны!

* * *

Молитва, услышанная
на месте храма Афродиты
два тысячелетия спустя…

Афродита прекрасная, урания,* апатура**!
Что тебе этот город на крае Великой степи,
где горечью дышит ветер, взгляды жителей хмуры
и до Эллады по морю — четырнадцать дней пути?

Здесь клятвы скрепляют кровью
и кровью обиды смывают,
здесь грубы еда и одежда,
тут кровли из камыша,
здесь даже женщин с мечами к Стиксу порой провожают;
молитвы богам возносят, о бренном думать спеша…

Что тебе эти варвары?! Их лица и руки грубы,
у них пред громом небесным не дрогнет крутая бровь.
Здесь даже восторгу песен не внемлют сердца и губы…
Что можешь им дать, всемогущая? Ответь?

И услышал: Лю-ю-бо-вь…

___________________________________
* Урания — поднебесная (греч).
** Апатура — изменчивая (греч).

* * *

Херсонес — древний, ныне раскопанный город,
на окраине современного Севастополя.

Каждый май у руин Херсонеса,
у тоскующих бледных колонн,
удивят старика и повесу
синева и гекзаметры волн.

И на камнях, где стынут во прахе
черепица и строгость оград,
поднимаются жаркие маки,
словно искорки тысяч лампад —

из времён, где ясны были лики,
где Зевесом и Девой клялись,
где Орфей находил Эвридику
и о мёртвых скорбел кипарис…

И глядели на город созвездья,
удивляясь юдоли земной,
где слагались декреты и песни,
споря с Римом,
забвеньем,
судьбой!

* * *

И снова странникам являет Карадаг
мистерию глубин, в которой всё едино:
стремление вершин,
провалов гулкий мрак
и отсвет на камнях
волны аквамаринной.
Здесь мироздания остыл гранит,
и, кажется, скала подобьем дикой кладки.
Притягивает взгляд
забытый «вход в Аид»,
под свой изгиб влечёт
базальтовый свод арки…
А сущность бытия пугает наготой —
так вечен этот спор вселенского накала:
неистовой волны
с угрюмою скалой,
ветров понтийских
с крыльями баклана.
И, как земных надежд далёкая межа,
как грезит в плаванье полоской тверди юнга,
меж каменистых глыб
читает вдруг душа
послания комет
и строки Демиурга*.

___________________________________
* Демиург — создатель, творец.

* * *

В пучине морской
у камней Карадага,
пред зыбкой тугой
тетивой горизонта,
у арки, объятой
базальтовым флагом,
ласкали нас волны
Эвксинского Понта* —
случайных попутчиков,
жаждущих странствий,
желавших постичь
и увидеть воочию,
как неразделимы
ветра и пространства,
а судьбам людским
только море пророчит!
Нам волны дарили
Вселенной дыханье,
которым шумят
киммерийские вёсны,
которым полны
хмурых скал изваянья,
с которым встречаются
ростры и вёсла.
И сердце,
внимая божественной воле,
дарующей ветер
понтийской свободы,
хмелело от запаха
ветра и соли,
от радостной сини
небесного свода!

___________________________________
* Эвксинский Понт — античное название Черного моря.

* * *

Дому поэта М. Волошина в Коктебеле.

Встречает в мастерской
им сотворённый мир,
где значим и травы
сухой поблекший локон,
а солнца диск —
единственный кумир —
начертан в строгих переплётах окон,
их коих свет струит
лазурный небосвод,
из коих синева
понтийского простора
умоет лица от пустых забот,
от мелочной хулы,
житейского раздора…
Здесь лики бытия
завещаны друзьям,
здесь подлинных времён
неколебимы знаки:
светлейший лик
царицы египтян,
обломок корабля
далеких ахеян*,
воскресшие корней сплетенья —
габриаки**;
ряды мудрейших книг —
тех, что его рука
касалась…
В немоте у лестницы — зерцало,
чья гладь и глубь теплы,
как времени река,
что сотни лиц
его друзей вобрала…
И думаешь, забыв
про этот день и час,
про свой насущный путь,
желанный день прихода:
«Как жалко, что
мы разминулись, Макс!
И даже не на век —
на, семьдесят три года!!!»

___________________________________
* Ахеяне — ахейцы (одно из племён древних греков).
* Габриаки — части корней деревьев и кустарников,
без коры, просоленные в морской воде.

* * *

Синей бухте Нового света

В Разбойничьей бухте светла тишина…
Пространство и время
спокойны, как море.
Вновь царственны скалы в угрюмом дозоре,
и чайка парит, над заливом кружа.
А странники —
те, что спешили сюда, —
невольно смиряют
и шаг и дыханье:
так вечным покоем простор мирозданья
наполнен!
И так первозданна вода,
что, кажется,
из-за скалы, где рассеян
свет звонких лучей у изгибов стволов,
вновь выйдет
усталый корабль Одиссея,
вернувшись из плена ветров и веков.
И явится
чудо чудес во Вселенной:
азартной волной, что кипуче хмельна,
младая Киприда в сияющей пене
сейчас будет заново,
здесь рождена!
И войн не случится,
воротятся музы,
вновь сладкими будут
и слава, и яд,
и даже Горгоной*
не станет медуза,
алтарь будет свят
и Христос не распят!

___________________________________
* Горгона — мифическая медуза,
отличающаяся ужасным видом.

СОГРАЖДАНЕ

(поэма звуков и голосов)

Поэма навеяна впечатлениями от поэтических праздников, которые проходили в музее заповеднике «Танаис» — былом античном городе, ныне частично раскопанном. Я оказалась в творческом круге поэтов, бардов, музыкантов, художников, любителей древности, который сложился при музее-заповеднике в 1980 — 1990-е годы.

Тогда многие, осознав, что живут под «античным небом Танаиса», писали стихи и читали их на поэтических праздниках, ежегодно проходивших в заповеднике в начале июня и приуроченных ко дню рождения А.С. Пушкина.

В те годы, когда многие «духом эллинским дышали», у меня рождались поэтические монологи жителей древнего города: гончара, каменотёса, пряхи, кукольника, женщины в гиматии. Так сложился цикл стихов, который потребовал более целостной формы, обозначив контуры будущей поэмы. Её первый вариант был поставлен на античных руинах самодеятельной молодёжной студией. Впоследствии состоялась аудиозапись этого небольшого поэтического спектакля на студии радио «Дон-ТР».

Через 19 лет я вернулась к поэме и попыталась сделать её законченный литературный вариант.

Любовь Волошинова

«Величие всякого ремесла, быть может,
прежде всего, в том и состоит, что оно
объединяет людей: ибо ничего нет в мире
драгоценнее уз, соединяющих
человека с человеком.»

Антуан де Сент-Экзюпери

В июне из кварталов городских
к руинам древним в самой дельте Дона
навстречу травам, запахам морским
ведёт людей нежданная истома.
Влечёт к степным ковыльным берегам,
камням, внимавшим пению свирели,
к остывшим алтарям и очагам —
не сознавая притяженья цели;
зовёт увидеть чернозёма пласт,
понять былых столетий перемены,
услышать птах доверчивый рассказ
о городе на крае ойкумены*…

В те дни сюда, в ромашковом венке,
на спутников беспечных не похожа,
шла горожанка с черепком в руке,
что мысль её в полдневный час тревожил.
Не слышала беспечный разговор,
глядела в даль, на марево цветений,
не отвела от горизонта взор,
когда окликнули возле ступеней:

— Вы что же, остаётесь здесь одна?
— Зачем бросаешь нас теперь, Психея**?
— Без Вас прогулка будет нам скучна!
— Мы будем ждать вас у ворот музея.

Она же, обращаясь к синеве,
пред мостовою, выметенной ветром,
забылась меж руин наедине
с послушной тенью и забытым пеплом…

Горожанка в венке:
Бескрайняя степная тишина…
А ведь когда-то жизнь и тут кипела
и, суетой земной увлечена,
звенела в праздник, в горестях немела.
Вот так же я в плену десятилетий
узнала дружбу, трепетность мечты,
влюблённость и разлук студёный ветер,
надёжность слов, бессилье немоты…
Кипенье жизни в сердце пробудило
дыхание лирической строки,
призывность рифм и ритмов мне вручило
невзгодам и потерям вопреки!
Но оттепель столетья миновала,
гремели полуправд колокола,
корысть же в лицах — лики закрывала
и души растоптать была вольна.
Слова звенели, ничего не знача,
отчаянья бродил кипучий яд,
и не хотелось оставаться зрячей,
чтоб сохранять язык молитв и клятв…

И вдруг в ответ явились, го-ло-са-а,
переполняя сердце удивленьем…
Нежданная тумана полоса
легла на стены, травы и каменья.
В ней наплывали колокольцев звон,
стук молота и пение свирели.

___________________________________
* Ойкумена — в представлении древних греков
часть земли, заселенная людьми.

** Психея — в греческой мифологии
олицетворение души, дыхания.

Горожанка в венке:
Мираж или какой-то странный сон?
Кто эта женщина на крае зыбкой тени?
Спокойный взгляд, волос тяжёлый жгут,
гиматий* тёмный, канта разноцветье…

Незнакомка в гиматии*:
Знай, моё имя не звучало тут
два незапамятных тысячелетья.
…Войди в мой дом, отвыкший от тепла
неутомимых ласковых ладоней,
где я, подвластная всевышней воле,
поутру хлебцы пышные пекла.
Зерно молол мне старый мукомол,
который жил на площади у рынка.
И я несла ему в рассветной дымке
кувшин зерна и бронзовый обол**.
Он так молол, как будто не зерно —
в муку размалывал печаль и муку
недуга старого и близкую разлуку
с землёй, где утро звонко и светло…
Закончив, собирал муку в сосуд,
подрагивали жилы на запястье,
напутствовал, вручая:
«С добрым счастьем!
Иди: тебя, наверно, в доме ждут…»
И, возвращаясь, хлебцы я пекла,
румяные, как ранние светила…
Потом был день —
на всё хватало силы,
терпенья,
веры,
нежности,
тепла…

Горожанка в венке:
Так ремесло — порука доброты
внутри судьбой очерченного круга
и побеждающая власть недуга,
хранящая от бед и пустоты?

Незнакомка в гиматии:
Твои сомненья мне не разрешить…
Спроси у гончаров, каменотёсов,
у мукомолов, прях простоволосых,
что ремеслом своим умели жить.
На городище, в недрах тишины,
всех страждущих они находят сами,
меж стен, что пламенем обожжены
и птичьими согреты голосами.

Горожанка в венке:
Ужели здесь, в том призрачном былом,
которого вернулись вдруг приметы,
смогу найти желанные ответы,
которых нет в безвременье моём?
Кто же ещё придёт сейчас сюда
сквозь времени незримые преграды?..
…Да где ж она?
Исчезла без следа…
А только что со мной стояла рядом!
… Что это? Колокольчик зазвучал.
Вот новый силуэт между домами…
Кто этот незнакомец?

Гончар:
Я гончар.
Я ремесло знал сердцем и руками!

___________________________________
* Гиматий — верхняя одежда древних
греков и римлян, состоящая из
четырёхугольного куска ткани.

** Обол — мелкая монета в Древней Греции.
Её также чеканили в античное время
в городах Северного Причерноморья.

Горожанка в венке:
Известно, что творцов земных судьба
испытывает поиском безмерным.
Хранила ли тебя твоя звезда,
была ль удача спутницею верной?

Гончар:
…Сосуд упругий с круга подниму
и в клюв согну высокий нос кувшинный,
чтобы вражда и смута не кружили
над тем питьём, что вверено ему.
И женщина им будет дорожить,
брать в тёплые и лёгкие ладони
и радоваться в суетной неволе
привычных дел, что в доме ей вершить.
И спрашивать на улице:
«Гончар,
что лепишь ты? Кувшин мне нужен новый,
в котором зёрна будут ждать помола…
А к празднику, не слепишь ли канфар?»
Улыбка озарит лицо простое,
унынье будней повернется вспять.
Когда же станет драхмы* предлагать —
пойму что деньги ничего не стоят!
И я слеплю обещанный канфар,
такой, что ей вовек не наглядеться,
чтоб утолить им трепет губ и сердца,
души моей спасительный пожар!

Горожанка в венке:
Как мне знаком круг радостей твоих.
Но нет в душе такой спокойной веры
в звучание неровных строк моих,
в дыхание лирических размеров…

Каменотёс (является из тьмы) :
Каменотес желает счастья вам!
Сограждан снова и не думал встретить!
Я в жизни непривычен был к словам,
мои же строки всё живут на свете.

Горожанка в венке:
В своём призванье сомневался ты?
Скажи теперь, когда свой век ты прожил?

Каменотёс:
Я тоже думал: ремесло не сможет
мерилом быть надежды и беды.
Но с каждым днём уверенней рука
вела резец, и письменами стали
свершения людские и печали,
мной посланные в новые века.
А стены тех домов, что возводил,
от горя и вражды хранимы были
тем первым камнем, что я в тень любимой,
обычай сохраняя, положил…
Мной в каждом доме сложен был очаг,
и жернова мои под каждым кровом
вращались утром, радуясь помолу,
согласью в доме и огню в печах!

Горожанка в венке:
Ты веришь, что призвание всегда
связует судьбы и дела земные:
спасает, словно травы и вода,
в ненастные годины горевые?

Каменотёс:
Ужели сомневаешься?.. Пускай,
ответом на твои вопросы будет
судьба того, кто снова переступит
земных времен необозримый край.

Пряха (появляясь):
Мир делу доброму! —
Должна я вам сказать,
сомненья эти вечны в мирозданье.

Каменотёс:
Была ты мастерица прясть и ткать,
так расскажи нам о своём призванье.

Пряха:
Я нити собирала в полотно,
но прежде я сплетала их из шерсти,
протягивала в тесноту отверстий,
наматывала на веретено.
И звёздной ночью видела луна,
с каким упорством я сплетала нити, —
как будто бы плела канву событий,
а не простые нити полотна.
А за полночь давила тишина,
и я твердила у огня средь мрака:
«Купцу и пахарю нужна рубаха,
и гончару, и кузнецу нужна.
Гиматий нужен путнику в пути,
упругий парус — мореходу в море…» —
И мрак ночной мне уступал в том споре,
и сердце билось радостно в груди.
Лишь в те часы бывала я собой,
переступив порог ночного страха.
И прерывал лишь голос певчей птахи
движенье тонкой нити под рукой.
Я нить сплетала до последних дней,
ткала я до последнего заката,
и унесла с Хароновою платой*
веретено в безмолвный край теней…

Горожанка в венке:
Я поняла…
Души нелёгкий труд
един с рукой, рождающей творенье.
Как нити сплетены в суровый жгут —
неразделимы смуты и прозренья…
А судьбы и певцов, и мастеров
среди ненастий и затмений века
спасет призвания всевышний зов,
хранящий в человеке — ЧЕЛОВЕКА!

И эта мысль иные отмела,
открыла сердцу новое дыханье.
Виденье лиц и голосов волна
пошла на убыль в недра мирозданья…
Она очнулась… Плыли облака.
У ног чабрец цвёл россыпью лиловой,
два человека с флейтами в руках
шли ей навстречу по тропе тырсовой.

Первый флейтист:
С кем говорили Вы? Среди руин пологих
мы слышали звучанье голосов…

Горожанка в венке:
Со мною были четверо из многих,
теперь живущих в глубине веков.

________________________________
* Харонова плата — плата Харону,
перевозчику душ умерших через
реку забвения.

Второй флейтист:
Вы говорите искренне, но странно…
А знаете, мы шли сюда играть.

Горожанка в венке:
Здесь так живая музыка желанна!..
Надеюсь, я сумею вас понять!

Второй флейтист:
Здесь соберётся праздник в воскресенье,
где будет вольно лирика звучать.
Мелодию мы будем исполнять…
в которой слов не обрело волненье.

И в ожиданье замерла она…
Но от созвучий первых встрепенулась.
В них оживали судьбы, времена,
которых только что душа коснулась.
Внимала им, дыханье затаив,
словно звучанию желанной речи,
и, лишь затих пленительный мотив,
флейтистам сразу поднялась навстречу.

Горожанка в венке:
Я напишу слова! И эта жизнь былая
вернётся вещим голосом реки…

Первый флейтист:
Откуда в Вас уверенность такая?

Горожанка в венке:
Я день и путь надеждой измеряю,
я неудачу и сомненья знаю
и, постигая жизнь,
пишу стихи.

1987−2010



Тексты автора


Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.