ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ ПАРАЛЛЕЛЬ

(Повесть)

Глава седьмая. КОРОТКОЕ ЗАМЫКАНИЕ

Оставить комментарий

V

Производственное совещание кончилось часу в одиннадцатом. На улице было темно и ветрено. Данила поднял воротник и плотней запахнул шарф. Его лихорадило. Определенно у него жар. Иначе он сумел бы защитить себя на совещании. Как волка травили. Почему-то, да почему это? К машинам не могут прицепиться, так техника безопасности их не удовлетворяет. Почему за последнее время участились несчастные случаи? Подумаешь, трагедия, если двух-трех хамов хватит током.

Данила поднес руку к подбородку. Безобразие, как его знобит. Зубы так и выстукивают. Совсем расклеился. Только бы скорее добраться до дому и согреться. Быдло подлое. Ни у кого не хватило мужества встать и поддержать его. Один Лелька пробовал что-то пискнуть, но его чуть ли не силком усадили на место. А впрочем, чего же ждать? Падающего — подтолкни. Нет, черт подери! Он так легко не сдастся.

Данила отыскал ключ и отпер дверь. За день комната выстыла и в лицо пахнуло холодным стоялым воздухом. Гордиенко зажег свет. На столе валялись обгрызенные корки, стоял грязный стакан.

Данила наступил на валяющийся около двери белый конверт. Он поднял его. Письмо от Юлиси. Она благодарит Данко за память. Их детская дружба навсегда останется для нее самым чистым, самым светлым воспоминанием, но Данко сам понимает, что это не было любовью ни с ее, ни с его стороны. К тому же она второй месяц замужем за Исааком Бромбергом.

Данила сердито скомкал письмо. Напрасно он унижался. Сильный человек должен быть одиноким.

Данила разделся и, забравшись в постель, укрылся всеми имеющимися у него одеялами и пальто. «Сердце сковано, дух свободен», а вот когда болен — некому воды подать. Двадцать пять лет прожито, и ничего. Gloria, Victoriaet Impera… А где? В допре, где следователь, брезгливо морщась, просил инженера Гордиенко не разводить электротехнических теорий, а отвечать по существу. В незаконченном изобретении, которого он никогда не кончит… Другие работают, накапливают опыт. Вот Петрусь Хмарник уже изобрел что-то… А Данила мечется, мечется. За два года переменил четыре службы. Он уж и забывать начал, чему в институте учили. Провел монтаж, мечтал выдвинуться, перебраться в большой город, стать крупным специалистом, что бы можно было вычеркнуть все прошлое… Теперь он, пожалуй, не бросился бы, очертя голову, в политическое донкихотство. Что ему дала вся эта история? Ни славы, ни даже более или менее крепкого положения. Он кончил отличником, а даже в своем ремесле связан. Настоящей большой работы ему не доверят. Правда, многие инженеры, осужденные за вредительство, руководят крупными производствами. Но то люди с европейскими именами, а Гордиенко кому нужен? Любой техник с большим стажем разбирается в механизмах лучше его. Вся жизнь испорчена и во имя чего?

Арийская раса! Как же! В школе дразнили цыганкой. Чумазый Зигфрид. Так и все, все ненастоящее.

Гордиенко натянул сползающее одеяло. Знобило все сильней. Он совсем болен. Надо завтра взять бюллетень. Ломал, коверкал себя, а для чего? Все брошено в яму, а яма все еще пуста. Данила съежился, его уже не знобило, он горел…

Данила вынул термометр. Так и есть — 39 с хвостиком. Это от жара и слабость и путаница в голове. Надо взять себя в руки.

Данила вылез из-под одеяла и, подойдя к столу, достал коробочку с хиной. Примет порошок, и вся эта гадость пройдет.

Отлежится дней 6−7, а за это время «заварушка» на ЦЭСе утихнет. Не надо сейчас думать. Надо отвлечься.

Гордиенко взял с полки тоненькую белую книжку.

— Стишки? Ну, ладно, стишки легче читаются. — Данила залез под одеяло, зажег настольную лампу и, устроившись поудобнее, раскрыл наудачу, — что такое?

Давно вода в мехах иссякла.

Но, как собака, не умру.

Я в память дивного Геракла

Сперва предам себя костру.

Он был герой, а я бродяга,

Он полубог — я полузверь,

Но с одинаковой отвагой

Стучимся в запертую дверь.

Гордиенко привстал на локте.

— Даже поразительно, что в стишках могут быть такие дельные мысли. Вот бы никогда не подумал!

Гордиенко натянул одеяло до подбородка.

— Ну, положим, насчет костра стихоплет ошибается. Дурак я самоубийством кончать. Устроим еще иллюминацию. Смонтирована электростанция «на ять». Ну, и взорвется «на ять». Посмотрим, как это фабрика и рудник без электроэнергии работать будут. А насчет запертой двери? Ну, что же — граница недалеко. А там — жизнь, молодость, слава, победа и власть ждут его! Только не здесь. Здесь он никогда не станет хозяином, здесь он всегда только частица чего-то. А там…

Там он сегодня безработный, жалкий аварийный монтер, а завтра — путч, удача, он — офицер, генерал, директор крупной фабрики, завода, руководитель концерна, промышленный диктатор своей родины, гетьман Гордиенко!

Данила сел на постель. Нельзя терять ни одного дня. И раньше, чем горный снег завалит ущелье, — он будет за рубежом.

VI

Дежурство с ноля самое неприятное. Идешь на работу уже сонный, а часам к двум-трем так разморит, что глаза сами слипаются. Олесь вздохнул. Разноцветные огоньки распределительного устройства танцевали в глазах. Если прищуриться, то не видно ни серого мрамора, ни амперметров. Одни огоньки — желтые, зеленые, красненькие. Как свечи на елке…

В Киеве Данко всегда приходил к ним под Новый год. Чинно целовал панне Казимире руку. И усаживался на диванчике, боясь пошевелиться, чтобы не нарушить покой фарфоровых слонов и вышитых подушечек. Ужинали на сене и ели прозрачный бурачковый борщок, кутью с грецкими орехами и узвар. После ужина Данко читал вслух что-нибудь из Сенкевича. Олесь, прижавшись к приятелю, заглядывал в книгу и, хотя почти все знал наизусть, с нетерпением ожидал страшных мест. В половине одиннадцатого панна Казимира начинала стелить Олесю постель. Данко вставал и делал вид, что хочет уходить, но всегда соглашался подождать, пока Олесь не уснет, хотя тетя Казя этого не одобряла.

— Пан Данила, разве вы не видите, что ребенок нарочно не спит? — ему вредно.

Данила целовал Олесю ладошку и уходил…

…А сегодня Данко даже не поздоровался с ним! Олесь уронил голову на пульт. Засыпая, Олесь подумал, что все-таки он сам очень обидел Данко. Можно бы помягче поговорить с ним, убедить его, что он неправ.

Олесь не слышал, как Данила спустился в машинный зал и подошел к нему.

Гордиенко нагнулся к Олесю, вытащил у него из кармана нож, потом снял с себя кожанку и осторожно прикрыл парня, чтобы, тот не проснулся от холода, прежде чем Данила успеет расправиться с трансформатором. Он взял висящие на щитке ключи и вышел на улицу.

В почти черном, уже зимнем арктическом небе еле-еле поблескивали тусклые звездочки. Прожектора электростанции резким белым светом заливали ЦЭСовский двор и прибрежную полосу озера. Черная холодная вода все не могла застыть и еще более неприветливая от резкого света тяжело колыхалась. Заозерных скал не было видно.

Даниле на миг показалось, что мир, земля, жизнь кончаются здесь, на этом берегу, а там только холодная, черная вода — без конца, без края.

Он вздрогнул и отпер трансформаторное помещение. Через час он будет на другом берегу. Еще сегодня он инженер Гордиенко, Даниил Сильвестрович, начальник электростанции, а завтра — эмигрант, человек без примет, без профессии… Один из тысячи людей без отчизны, без имени.

— Кондотьер, — Гордиенко криво усмехнулся. Он знает слишком мало, чтобы с успехом шантажировать Эриха Гарднера, и слишком много, чтобы Эрих ему обрадовался. Но все равно — отступать было поздно. Данила отключил реле Бухгольца и спустил масло.

Гордиенко тупо посмотрел на стекающую струйками темно-вишневую жидкость. Масло здорово перегрето. Все равно…




Комментарии — 0

Добавить комментарий



Тексты автора


Тексты об авторе

Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.