ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ ПАРАЛЛЕЛЬ

(Повесть)

Глава первая. ПАНИЧ С ФОЛЬВАРКА

Оставить комментарий

В институте Олесь узнал, что испытания должны начаться с завтрашнего дня.

— Черт знает, что за порядки! — сердито заметил Олесь канцелярской девице. — Завтра испытания, а повестки до сих пор не прислали.

— У нас давно повестки разосланы. Надо посмотреть в «недопущенных».

— А почему же в недопущенных? — Олесь растерялся. — У меня все бумаги в порядке.

— Бывает. Вот тут у меня копия. «Ша — Щахинский — сын петлюровского офицера. Шестихатенко — сын торговца. Шовкошитный Алексей Мефодиевич, рождения 1912 года. Не допущен к испытаниям как классово-чуждый элемент — сын кулака».

Олесь моргнул:

— Как же так, я ж украинский крестьянин и вдруг не допущен! Как же так?

Он, как в тумане, прошел по канцелярии и открыл дверь в соседнюю комнату.

За столом сидел бритоголовый русский парень в черной толстовке и полный апатичный человек в пиджаке.

— Я — Шовкошитный, — начал Олесь, — почему меня не допустили к испытаниям?

— В списке указана причина, — спокойно ответил бритоголовый.

— В списке написано — сын кулака, а я уже с 1925 года в Киеве, а не на фольварке живу. Я на тетином иждивении.

Олесь стал коленом на стул и начал выбивать стэком дробь по его спинке.

— Иващенко! — крикнул бритоголовый, — полюбуйся. Женщина 90 рулей в месяц получает, а содержит такого франта.

Из угла поднялся сухой смуглый парень.

— Сын Куманивского куркуля? Ну, ясно, какая тут тетка! Это же наследник богатейшего фольварка. Шовкошитное масло полтинником дороже других на Самгородском базаре идет.

Олесь перебил:

— Я не на базар к маслу прицениваться пришел, а требую объяснений, на каком основании меня, украинского крестьянина, не принимают в Киевский вуз? Так-то выполняется у вас задание о национальных кадрах специалистов!

— О национальных кадрах не беспокойтесь. Товарищ Иващенко — наш лучший аспирант.

Шовкошитный оттолкнул с грохотом стул и, переломив на колене стэк, швырнул его на пол.

— Видали «душку-петлюровца» из кулацкого инкубатора? — спросил бритоголовый, когда Олесь выскочил, громко хлопнув дверью. — Давно такого «щирого» не встречал!

…Из Куманивки не было ни писем, ни посылок. Олесь и сам не писал. Институт был последней ставкой. Олесь знал — отец не простит обманутых надежд.

— Хлебороба с тебя не выйдет, — не раз говаривал Мефодий Богданович с горечью. — ты, Олесь, цуцик-великатный. Польская косточка. В Бржезовских, в мать пошел. Умру я, — где тебе с хозяйством справиться? А ученый завсегда в почете будет. К примеру — голод или война. Люди мрут, с горя воруют. А дохтур за лечение денежки да крупы загребает. Ученье — свет, а неученье — тьма! — нравоучительно заканчивал Мефодий.

— Да, — злобно усмехался Олесь, — При нэпе ещё можно было воздушные замки строить. А теперь молчишь? Перевел бы в 19 году капиталец в Польшу, и был бы я до сих пор пан Шовкошитный.

Олесь с шумом перевернулся на диване.

— Отчего ты не спишь? — вздохнула панна Казимира. — Уж второй час ночи. Ты должен беречь себя. Доктор велел тебе пить рыбий жир, а ты не пьешь!

Панна Казимира не упрекала Олеся. Она набрала работы и целые вечера сидела прямая, аккуратная с прилизанными волосами и пристрачивала, как автомат, пышные воланы к чужим юбкам.

Она похудела и поседела еще больше, но держалась бодро. Задолжали Ромаскевичам, задолжали Сентяцким. Сидеть на теткиной шее было невозможно. Одно дело — числиться на иждивении, когда из дому присылают все необходимое и 100 рублей в месяц на карманные расходы, другое — жить с теткиного заработка.

Олесь пробовал есть меньше, но панна Казимира забеспокоилась.

— Олесь, отчего ты не кушаешь? — тревожно спрашивала она. — Твой любимый борщок с гренками.

— Спасибо, я сыт.

— Олесь, что с тобой? — не отставала тетка, — твои любимые зразы с рисом. Скушай хоть половинку.

Проголодавшись после добровольного поста, Олесь ел вдвойне.

— Ты о деньгах не думай. Пан Мефодий пришлет, — отдадим долги! Не пришлет — отработаю в отпуск. Это не должно тебя беспокоить. Лучше подумай, что с собой делать, а на жизнь нам хватит, — лгала панна Казимира. — Может быть, на какие курсы поступишь?

— Эх, Тетя Казя, куда меня примут?

Поев, Олесь брал кепку и снова шел шататься. По вечерам он бродил вдоль Бибиковского бульвара, давая себе слово не идти на Крещатик. Но как только темнело, Олесь не выдерживал однообразной длины Бибиковского и сворачивал на центральные улицы. Он понимал — неделя, другая, и легкая киевская жизнь окончится.

IV

В парадное глухо стукнули.

Панна Казимира вышла в переднюю.

— Кто нас спрашивает?

Из сумерек поклонился невысокий, широкоплечий угловатый человек.

— Мне Алексея Мефодиевича видеть надо!

— Олеся нет дома! Пройдите, пожалуйста, в комнату!

— А вы Казимира Генриховна будете? — осведомился посетитель, проходя в комнату, представился. — Я — Марианны Богдановны, вашей золовки, сын — Остап Юрьевич Бульбенко. Так вот, Казимира Гериховна, — сказал посетитель быстрым шепотом, плотно прикрывая двери, — Шовкошитный фольварк советчики отобрали, а дядя Мефодий долго жить приказали.

— Матка боска! а как же Олесь?

— Да, Казимира Генриховна, — Бульбенко тяжело вздохнул и уселся поудобней, — мы не раз казали Мефодию Богдановичу, — идет колгосп, — несдобровать вам, дядя! Брат Юрко с тех пор, как в коммунисты записался, быстро в гору пошел. Этой зимой в Самгородке в райкоме сидел — все же бывший красноармеец с фронтов. Ну, вот, Юрко и сказал маме: «Мамо, кажите дяде Мефодию, щоб продал худобу, взял бы кубышку в одну руку, Олеся своего коханного в другую и подавался бы до Польши. Места все знакомые, я дядя — по-польски, что ксендз чешет. Опять-таки графы не оставят. Все помним, как пани графиня Платен Олексу крестила. Кинется в ноги панам Платен, с радостью своего человека экономом возьмут!» Так нет! Вы ж покойника знали! Уперся, что бугай, — «умру на земле шовкошитной! Не может такого, быть, чтобы у меня фольварк отобрали! Велят — в колгосп запишусь, а с хаты не выйду! Все могилки наши Шовкошитные на Куманивской воле. Олесь мий гарный, в Киеве на инженера учится. Побегу, — хлопчика комиссары в тюрьму запрут». А мы кажем: «Олеся выпишите, да и тикайте с ним». Мы жалкуем, а сами уже в колгосп вступаем. Мы-то — средняки. Ну вот получил Юрко в райком бумажку о раскулачивании. Ночь мы с Юрко и поскакали на фольварк. Загнали коней, а дядя нас обрезом встретил. — «Зачем, — говорит, — комиссар, пожаловал?» А Юрко кричит — «завтра раскулачивать приеду, а пока берите кубышку, закладай Клару в тачанку, да айда за кордон, а худобу опосля перегоним». «Пахать на себе буду, а фольварк не кину!» Бился Юрко, бился, наконец, плюнул и кажет — «ну, дядя, сегодня как племянник на фольварке был, завтра комиссаром приеду, пеняйте на себя». Только Юрко за ворот, — шасть Иващенко с сельрадой да казатинскими голодранцами. Юрко и заарестовали. — «Связь с куркулем», — пропал наш Юрко. В харьковский допр повезли.

— А пан Мефодий? — нетерпеливо перебила панна Казимира.

— А дяде прочли бумажку, что ему из Куманивки путь кажут. А дядя — «не верю». Его из хаты выводить стали, а он уперся, схватился за косяк и умер тут же. И умер тут же, в своей хате, а не отдал добра! — с восторгом повторил Остап. — Ну, наших из колгоспа тоже поперли. Я и решил известить братца Олеся и до Польши поддаваться. Мамо с батьком вже утекли.

По лестнице застучали легкие, уверенные шаги.




Комментарии — 0

Добавить комментарий



Тексты автора


Тексты об авторе

Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.