ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ ПАРАЛЛЕЛЬ

(Повесть)

Глава пятая. ЧЕЛОВЕК ПРЕДМЕСТЬЯ

Оставить комментарий

Оксану этот недостаток не портил. Ганичев попросту не замечал его, но в шурине всякое сходство с Оксаной оскорбляло его.

Гордиенко придвинул стул к Оксане и, низко нагибаясь, рассказывал вполголоса винницкие новости: Зося Жиглинская вышла замуж за военного, у них чудная квартирка на Николаевской. Ожецкие покрасили ставни в голубой цвет. Очень глупо и непрактично. Впрочем, Ожецкие всегда что-то изображали. А вот Бромберги — те люди с умом — поставили себе ламповый радиоприемник. Заграницу как из соседней комнаты слышно.

Оксана слушала внимательно, и в ее глазах вспыхивали теплые, ласковые огоньки.

— Кушай, Данко, кушай, — изредка перебивала она брата, подкладывая ему лучшие куски.

Ганичев резко отставил пустую тарелку. Никогда Оксане не были так интересны его рассказы о гражданской войне, Ленинграде, о его теперешней работе, как эта винницкая белиберда. Розовое платье Зоси Жиглинской и голубые ставни Ожецких были его жене ближе, дороже и понятнее его интересов.

Оксана убрала посуду и подала чай.

Ганичев придвинул к себе стакан и, нахмурившись, прихлебывал чай. Винницкое предместье, от которого он собирался отвоевать Оксану, вторглось в его дом, ест его хлеб и подсмеивается над ним.

Он допил залпом и резко встал.

— Всего, Ксюша! Я пошел.

Оксана повернула к мужу разрумянившееся лицо.

— Брат приехал, посидели бы, поговорили бы.

— Я занят. — Уходя, Ганичев хлопнул дверью.

Чужой парень обнимался с Оксаной, курил его папиросы, бросал окурки на пол, и все это надо было терпеть во имя навязываемых ему дурацких родственных чувств.

— А твой кацап ревнивый, — усмехнулся Гордиенко.

— Он очень хороший, сердечный человек.

— Ну, ладно! Попроси этого хорошего человека приткнуть меня куда-нибудь. — Гордиенко встал и потянулся. — Где у вас прилечь можно?

После ухода Ганичева он сразу стал холодней с сестрой.

— Ложись, — Оксана сняла-с постели пикейное одеяло.

— Ух, семь суток без плацкарты ехал. Людей, что сельдей в бочке. — Гордиенко, не раздеваясь, бросился на кровать. — На новостройки едут. Наших здесь много?

— Каких это «наших»?

— Украинцев, Оксана.

— Не знаю, здесь народ со всех сторон, мы живем замкнуто.

Оксана занялась посудой. Ее покоробили хозяйские замашки Данилы. Приехавший брат распоряжался в ее комнате, как дома. Но все-таки она была рада его приезду.

Оксана вытерла руки и подошла к брату. Данила крепко спал. Она поправила подушки и нагнулась над его изжелто-смуглым лицом с резко выступающими от худобы скулами и зеленоватыми кругами под глазами.

— За ничто замучили хлопчика!

Оксана сняла с вешалки полушубок Ганичева и бережно прикрыла брата.

В 1919 году Винница три недели была столицей жовтоблакитной Украины. Данилу не только приняли назад в гимназию, но теперь он и еще несколько хуторских наследников, исключенных за неуспеваемость по русскому языку, считались «маленькими героями». Данила писал по-украински еще безграмотнее, чем по-русски, но твердо осознал — он, украинский шляхтич Гордиенко, может в любую минуту безнаказанно избить Исаака Бромберга или Ваню Козлова.

Когда Данила начал излагать дома вновь усвоенные теории, Сильвестр Григорьевич замахал руками и закричал, что он не допустит, чтобы политические авантюристы отравляли мозг его ребенка. Он возьмет Данилу из гимназии.

— Это невозможно, Сильвестр, ты этого не имеешь права делать, вмещалась Галина Михайловна с необычайной для нее твердостью, в прошлом году его исключили, в этом ты сам не позволяешь ему учиться. В конце концов он останется неучем.

— Он и так неуч, письма грамотно написать не умеет. А туда же, — судьбы Украины сопляк обсуждает.

— Русский язык знать не обязательно.

— То есть как это не обязательно? Это прекрасно, что начальное обучение на родном языке, но без русского ты никогда не сможет прочесть Пушкина, Лермонтова, Гоголя.

— На фик мне Пушкин, у нас свой Шевченко есть.

— Как это на фик тебе Пушкин?! — Сильвестр Григорьевич посмотрел на сына, как будто перед ним сидел не смуглый, круглолицый, мальчуган, а какое-то невиданное чудище, — Галина, он не понимает, что говорит, — я его выпорю.

Данила хитро улыбнулся:

— Ни, а то я заявлю — вы за кацапов агитируете.

Сильвестр Григорьевич с грохотом отпихнул стул и прошел в кабинет.

— Данила, — позвал он после обеда.

Данила бочком вошел в кабинет и, продолжая хитро улыбаться, заявил, что пороть себя он не позволит.

— Я не буду тебя пороть. Это на тебя уже не действует. Я попробую поговорить с тобой.

Сильвестр Григорьевич снял с полки изданные в Галиции письма Шевченко.

— Вот, Данила, — торжественно начал ветеринар, — Тарас Григорьевич Шевченко высоко ценил Пушкина…

— Напрасно, Данилушка, ты не хочешь учиться, как следует, — поддержала мужа Галина Михайловна. — В прошлом году украинский язык не спрашивали, в этом русский, а кто знает — какая власть через месяц придет? Надо оба языка знать.

Данила возмущенно посмотрел на мать.

— Никакая. Не агитируйте тоже.

Он не хотел никаких перемен. В школе кормили сытными завтраками и не заставляли учиться. Занятия ограничивались пением патриотических «думок» и военизированной гимнастикой. Данила целые дни толкался на плацу, где петлюровская гвардия производила учение. При каждом удачном маневре Данила восторженно подпрыгивал и громче всех вопил: «хай живе…»

Когда сечевики отступали, Данила исчез. Сильвестр Григорьевич рвал чуб и кричал, что это Галина недосмотрела за мальчиком. Надо было запереть его в чулан. Теперь ребенок погибнет среди этих бандитов. Галина Михайловна плакала по ночам и выбегала на каждый шорох посмотреть, не вернулся ли Данила.

Пошатавшись с месяц, Данила вернулся. Вернее, его привезли связанным на возу. Данилу поймали, когда он воровал из клуни сало. Хуторяне хотели избить мальчика цепами, но, узнав ветеринарского сына, решили доставить родителям. Сильвестр Григорьевич слегка посек сына и простил. В глубине души он гордился тем, что в его сыне проснулся казацкий дух Кости Гордиенко. Казацкий дух Кости Гордиенко довел Данилу до «Спилки Вызволении» и харьковского допра.

Оксана опустила голову на руки. Она не уверена, что арест Данилы только недоразумение. Она не влюблена в Никиту, но элементарная честность обязывает…

Оксана резко встала.

— Улик не нашли, и не мне осуждать… Виноват — не виноват, а он мне родной.

Оксана достала из сундука одеяло, на котором гладили, и осторожно вытащила из-под Данилы маленькую подушку. Данила недовольно зашевелился. Оксана прислушалась, не разбудила ли брата, потом подошла к окну, чтобы завесить. Низко стоящее ночное солнце заливало комнату косыми красноватыми лучами. Через улицу переходил Никита. Оксана отошла от окна.

— Никита, — встретила она мужа. — Возьми сверток. В своем кабинете в парткоме переночуешь. Мне Данко с дороги жаль будить.

Ганичев изумленно взглянул на жену, потом покосился на порыжевшие, давно нечищеные ботинки Гордиенко и бахрому от брюк над белоснежным пододеяльником. Он вспомнил, что Оксана в выходной день сама гладила этот пододеяльник.

— Ничего, Никитушка, — Оксана, поймав недовольный взгляд мужа, крепко обняла его и приласкалась, — человек с дороги. Пусть хлопчик отдохнет у нас, отоспится, ведь один брат у меня.

Ганичев осторожно, чтобы не разбудить шурина, вышел. Он был растроган неожиданным порывом Оксаны и упрекал себя за «хамское», как он определил, отношение к шурину.

Он вернулся и, стараясь не скрипеть, приоткрыл дверь:

— Ксюша!

Оксана на цыпочках подошла к двери.

— Тише, чего тебе?

— Я поговорю на электростанции. Пусть завтра сходит, узнает…




Комментарии — 0

Добавить комментарий



Тексты автора


Тексты об авторе

Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.