ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ ПАРАЛЛЕЛЬ

(Повесть)

Глава четвертая. МАЙСКИЕ БУРАНЫ

Оставить комментарий

Рустамов поднялся на чердак. В узеньких полосках солнечной пыли мелькали красные обветренные руки. Бригадир распределял между девчатами дранку.

— Энвер Асанович, — Маринка поднялась с коленей, — обшивку кончили, меня Веня с собой на князевой слеге работать ставит.

— А то что же, бригадир за всех должон? — с деланной мрачностью отозвался Венька. — Выучил тебя, ты и должна квалификацию проявлять.

Рустамов усмехнулся.

— Вот что, Салых, сегодня вечером вопрос о переходном знамени обсуждать будем. Вечернюю смену работать не придется.

Маринка всплеснула руками. — Так нам же до четырех не кончить, что же это? К празднику обещание не выполним.

— Нечего всей бражкой по собраниям лазать, — отрезал Венька. — Я пойду и делегата выберем. Остальные поработать могут.

— Ты с делегаткой вдвоем план выполнял? Хитрый какой! — загалдели девчата. — Выполнять — так всем коллективом, а за знаменем он с делегаткой отправится.

— Идти — так всем идти, — поддержала девчат Маринка, — вот что, девчата, на собрание всей бригадой пойдем, а с собрания прямо на работу. Ночи светлые, успеем.

— А когда же комиссия примет? — озабоченно вмешался Венька.

— Комиссию попросим, — Маринка умоляюще взглянула на десятника, — утречком часиков в семь. Перед демонстрацией.

Рустамов положил руку на плечо Маринке.

— Хорошо, Петроченко, а меня обшивать князевую слегу в компанию не пригласите?

— Я один буду на князевой работать. Насмешки одни.

— Не сердись, Салых, — Рустамов достал бумажник и вынул фотографию кудрявой черноволосой девушки, — смотри, мне прислала сегодня подруга.

Маринка бережно взяла карточку и внимательно вгляделась.

— Это только дикость одна над любовью смеяться, — шепнула Маринка, возвращая карточку.

— Это ты растолкуй своему бригадиру, — Рустамов пожал Маринке руку, — а насчет комиссии не волнуйтесь, ребята. Примем завтра утром.

III

На койке Олеся в валенках и полушубке сидел Ганс Люттих. После весеннего тепла зима снова резко повернула назад. В Арктике таяли льды. Айзберги, оторвавшиеся от ледяных массивов, проплывая мимо Колы, несли к югу холодное веянье полярных бурь. Шли последние майские бураны. Над новостройкой второй день кружилась пурга.

— Где ты, Шовкошитный, пропадаешь? — встретил Ганс Олеся. — В первомайские дни три раза к тебе заходил.

— Я дежурил, — Олесь устало стряхнул мокрое от налипшего снега пальто. Ему не хотелось ни говорить, ни видеть Ганса. Хотелось лечь, укрыться с головой и спать, спать…

— У меня для тебя новости, — Ганс откашлялся, — твоя-то приехала. Я ее на демонстрации видел. Только…

Ганс замялся и искоса поглядел на Олеся. Шовкошитный молча одевался.

— Дохленький ты какой, совсем ребятенок, — Ганс с обидным сочувствием скользнул глазами по хрупким, худеньким плечам Олеся, — а твоя-то пристроилась. Обкрутила Ганичева.

— Да? — равнодушно переспросил Олесь. — Ну, что же, я очень рад. — Он с удивлением подумал, как ему безразлично — замужем Оксана или нет. А ведь воображал, что любит ее. Стихи ей писал.

Олесь швырнул башмак и деланно засмеялся.

— Что и говорить, — сливки-то я выпил, а снятое молоко пусть Ганичев дохлебывает. Ей-богу, сама набилась, — прибавил Олесь, чувствуя, что ему не верят, — вот Ганс видел, — сама в кино ко мне лезла.

— Зачем ты врешь? — удивился Ганс. — Сам рассказывал — ничего-то у тебя с ней не было.

— Не хотел компрометировать девушку.

Олесь понимал, что ему никто не верит, что он сказал гадость. Оксана не заслуживала, чтоб о ней трепались в шалмане. Сворачиваясь под одеялом в клубок, Олесь удивился, как ему все безразлично: ни стыда, ни ревности, ни досады… Хотелось только спать.

— Я слишком устал, — Олесь повернулся и стал укладываться поудобнее. Холодный колющий ветер пробирался сквозь все. Дуло от окон, от пола, от стен. Олесь вертелся, подтыкал одеяло, но оно снова сползало. Наконец, удалось подоткнуть со всех сторон одеяло и задремать. Засыпая, Олесь слышал, как над тундрой завывает крепнущий ветер. Он зажал уши ладонями и свернулся еще туже.

— Как она могла? Оксанка, любая моя…

По мере того как Олесь согревался, росла острая, щемящая тоска. Олесь вспомнил единственный вечер, проведенный с Оксаной. Манера Оксаны заглядывать в глаза, осторожные движения, которыми она гладила его волосы, каждая мелочь говорила, что Оксана любит его, а не Ганичева. Олесь всхлипнул. Он не ревновал, не был в обиде на Оксану. Неизвестно откуда взявшееся тоскливое сострадание к Оксане перепутывало его мысли. Если Оксана его любит, а он уверен в этом, ей еще тяжелее, чем Олесю. У него остается хоть право на красивую грусть, а у Оксанки — долгая тоскливая жизнь с нелюбимым. Олесь заплакал, натягивая сползающее одеяло. Его пани Шовкошитна. Ведь Оксана Гордиенко могла быть его женой…

— Милая, родная моя!

Оксана была больше, чем любимая девушка, — она его детство…

…Олесь сидит на песке, на разостланном коврике и перебирает ракушки. Он еще очень маленький, с длинными локонами и в розовом кружевном платьице. Оксанка в красном купальном костюмчике, похожая на цыганенка, бегает к реке и носит в игрушечном ведерке сырой песок. Олесь тоже тянется к реке, но пани Анеля каждый раз ловит его за завязанный сзади пышный розовый бант. Это было, наверное очень давно. Пани Анеля еще была здорова. Олесь ясно увидел бледно-коралловый зонтик, воткнутый в песок, и белое с черными крапинками чуть-чуть примятое батистовое платье матери. На голове пани Анели легкая кружевная косынка. Она держит в руке какую-то книгу, но не читает, а, прищурившись и улыбаясь чему-то, смотрит то на Буг, то на играющих Олеся и Оксанку.

Оксанка уже наносила достаточно песку и построила хату. Вокруг хаты песочный садик. В садике пасется резиновая свинья. Свинья, если ей надавить животик, — пищит. Олесь косится на свою худобу. Но больше занят песчаными пирожками, которые лепит Оксанка. Когда пирожок готов, Олесь подымает ножку в белой с розовым шомпоном туфелькой и давит пирожок.

— Ось, — довольно приговаривает Олесь. Оксанка сердится и начинает рушить песчаную хату. Олесь морщится и готовится заплакать, но Оксанка быстро сует ему в руки пищащую свинью. Олесь внимательно разглядывает знакомую игрушку. Ему приходит в голову, что свинья хочет купаться. Олесь бросает ее в Буг. Оксанка лезет в воду и вылавливает. Олесь обрадовано смеется и снова бросает свинью в воду. Оксанка снова вылавливает. Игра нравится обоим. Наконец Олесь забрасывает свинью слишком далеко. Оксанка уже по горло в воде, а свинья колышется еще в нескольких шагах от Оксанки. Оксанка тянется к ней, но свинью уносит течением все дальше и дальше.

Вдруг Олесь соображает: чудесную, розовую, пищащую свинью не вернуть. Никакими силами не вернуть… Посиневшая от долгого купанья Оксанка отряхивается на берегу. Свиньи уже не видать. Она плывет где-то далеко. Никогда не вернуть… Олесь заливается горьким плачем. Пани Анеля берет его на руки и, ругая Оксанку, начинает успокаивать. Руки у пани Анели холодные. Олесь ревет сильнее. Еще немножко громче, и он захлебнется слезами… Никогда не вернуть больше… От острого щемящего сознания невозвратимости Олесь проснулся.

— Что с тобой, горностаюшка! Однако и впрямь лихорадка, — Венька перегнулся со своей койки к Олесю.

— Я спросонок. — Олесь попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкая, неестественная. Олесь всхлипнул и, не удерживаясь больше, заплакал навзрыд.

Венькино участие было приятно. Венька такой же обездоленный, как Олесь. Всхлипывая и размазывая по лицу слезы, Олесь быстро начал рассказывать алтайцу о детстве, о том, какой дивный цветник был на фольварке, когда мамочка еще была жива. Какая красавица, какая умница была его мать. Он ничего не сказал об Оксане и был доволен этим. Венька подоткнул на Олесе одеяло и прикрыл его сверху своим нагретым с вечера у печки полушубком.

— Ты не шебаршись, легче будет, — тихо и убедительно проговорил алтаец, садясь с ногами на койку Олеся. На полу стояли темные лужи талого снега. Усилившаяся пурга грохотала на крыше оторванным толем.

— Я не шебаршусь. Мне слишком тяжело, Веня.

— Всем тяжело. Не намучишься, не научишься. Вот тебе разряд прибавили. Не пил бы ты, и жить можно.

— Эх, Веня! Умный парень, а не понимаешь. Разве в заработке дело? Я изгой, никому не нужный изгой. Понимаешь ты? Шовкошитный — аварийный монтер, наймыт. Меня за три рубля можно в любое время вызвать чинить электричество. А если я вздумаю геройствовать, окажусь в роли шута.

— Погоди, горностайка. — Венька нахмурился и, сунув босые ноги в валенки, соскочил на пол. — Покажу я тебе одну вещь. — Венька достал из сундука пожелтевшую газету и, снова пристроившись в ногах Олеся, торжественно прочел по складам:

Проблема царского горностая разрешена.

Впервые в истории звероводства в Восточно-Сибирском питомнике самка царского горностая родила в неволе. Вес детенышей нормальный. Молодые горностаи и мать помещены в специально оборудованное помещение. За первые две недели жизни рост и общее состояние детенышей превосходны. Мы стоим перед разрешением проблемы научного планирования пушного хозяйства. Кроме новорожденных горностаев, в питомнике содержатся шесть взрослых экземпляров. Состояние зверей является лучшим опровержением оппортунистических теорий о невозможности культивирования царского горностая в питомнике.




Комментарии — 0

Добавить комментарий



Тексты автора


Тексты об авторе

Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.