ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ ПАРАЛЛЕЛЬ

(Повесть)

Глава третья. УСЛОНКА

Оставить комментарий

V

Три брата Климчука стояли у шалмана и лузгали семечки.

Во всех трех Климчуках было нечто коровье. Большеголовый, кудрявый Зинка смахивал на лобастого, нескладного теленка. Филипп походил на гладкую молодую коровку, а в Андрее в каждом движении выпирала неповоротливая бугайная сила.

— Вечер какой теплый, — задумчиво проговорил средний Климчук, — ветер, что из духовки жаркий.

Он покосился на горы. Горы пестрели крупными пятнами обнажившихся, еще влажных камней. На южных скатах целые полосы подсыхающей земли спускались длинными бурыми языками.

— На Кубани, поди, сеют уже, — тоскливо прибавил Зинка, ежась от вечерней сырости. Он все время шмыгал носом и поправлял широкую не по плечам, заношенную спецовку.

— Сеют! У, садовая голова! — перебил Зинку молчавший до сих пор Андрей. — Уже давно сев кончили. Хороший из тебя, хозяин вышел бы!

— Да мне б и не хозяевать, — миролюбиво отозвался Зинки, — тебе ж, Андрюша, хутор-то достался бы, ну, Филиппке кое-что перепало бы.

— Ловок ты больно, Зиновий Артемьевич, в чужих карманах считать, — огрызнулся Филипп, — лучше б себя в порядок привел, ударник голоштанный. Да, уже сев кончили, — меланхолично продолжал средний Климчук. — Черешни, вишни, поди, уже отцвели. Народ в море купается…

Ему никто не ответил.

— У Макаренок гулянка, — прервал молчание Филипп. — Сходить бы, а то как быки на выгоне всю площадку утоптали.

— А нас звали? — сурово отрезал Андрей. — Лучше поспать в покое.

— Сон коня не даст. — Филипп поправил галстук. — Я схожу, Андрюша?

— Незванный? — Филипп остановился.

С главной улицы на тропу, ведущую к шалману, свернули два парня. Один долговязый, нескладный и узкий, как полярная ель, другой невысокий, коренастый.

Долговязый шел впереди, пошатываясь, а коренастый деловито и уверенно шагал следом.

— Пат и Паташон! — восторженно крикнул Зинка, пристрастившийся на новостройке к кино.

— Никак сам Мишуха Макаренко, — заметил Андрей, вглядываясь. Филипп сделал подчеркнуто-равнодушное лицо и усиленно занялся семечками.

— Андрею и Филиппу Артемьевичам почтение, — крикнул издали Миша Макаренко, размахивая рыжим треухом, — а ударнику советскому землекопу Зиновию Артемьевичу особое с кисточкой.

Оба старших Климчука из приличия улыбнулись. Подошедший Ганс Люттих серьезно протянул братьям руку.

— На субботник завтра пойдете? Говорят, кто идет — в ударники зачислят.

— Вот идиот сегодня ударничал, — кинул Андрей, показывая головой на Зинку, — и на субботник бежать собирается.

— Из хуторян никто не пойдет, — уверенно проговорил Миша Макаренко, — мы Олесю обещались. Пусть кацапские пидпанки сами живот надрывают.

— Я говорю, не надо Зинку пускать, — вмешался Филипп. — Позор один. Ведь мы не последние люди в Усть-Лабинской были, а теперь…

— Я пойду, — :тихо произнес Зинка, — вся наша бригада пойдет.

— Палкой по голове! Умней братьев хочет быть! — рявкнул вдруг Андрей. Зинка от неожиданности вздрогнул.

— Андрюша сам виноват, — снова вмешался Филипп, щелкая тыквенные семечки. — Надо было Зинку зимой поддержать. Булочки когда там, колбаски купить. Из нужды в ударники пошел, а теперь в роде как запой. Дома все задачки решает, на работу как на танцульку бежит. Все бригада, бригада… А братья ему чужие? Надорвется, дурашка, бригада плюнет, а братья не кинут.

— О Зиновии Артемьевиче в клубной стенгазете писали, — насмешливо проговорил Миша Макаренко, — лучший землекоп, весь квартал норму выполняет. Советуют равняться по нему.

— Зинка вчера договорился, — поддержал брата Филипп. — Хорошо большевики сделали, что нас раскулачили. В станице Зиновий Артемьевич мужиком темным был бы, а здесь товарищ землекоп, на курсы лазает, бумагу портит. Через две пятилетки инженером будет. Отец в Сибири, мы здесь, как щенята, гибнем, зато Зиновий Артемьевич учится.

Зинка возмущенно посмотрел на братьев и молча ушел.

VI

Олесь, бледный, с горячими запекшимися губами, швырял в снег медяки и серебро. Позади, перебирая лады баяна, выступал Хведько Петроченко.

— Вот получку прогуливаю, — повторял Олесь слабым пьяным голосом, — не жаль. Не сменяю вас, мои есаулы, на бабу. — Олесь, пошатываясь, обнял Ганса и Мишу Макаренко. — Не любит меня черноброва.

— Черт с ней! Что ты другой не найдешь? — утешал Ганс, поддерживая Олеся, чтобы тот не поскользнулся. — Ты лучше о субботнике — ребята интересуются.

— А! О субботнике, — Шовкошитный вздохнул, — так ребята не пойдут.

— Скажи им что-нибудь, Олесенька, — шепнул Ганс, — ты же наш атаман. — Ганс почувствовал, что, пока парни окончательно не перепились, необходимо подготовить почву назавтра. Но сам Ганс не любил выступать вожаком. — Скажи ребятам о субботнике, — тихо и настойчиво повторил Ганс.

— Есаулы мои! — крикнул Шовкошитный, швыряя в снег последние гривенники. — Все сгинело — честь осталась. Не ходите на кацапский субботник!

Ганс поморщился. Шовкошитный взял неверный тон. Он требовал смелости и сопротивления, когда нужно было уверить парней в безопасности,.

— Заставить на субботник идти не могут, — деловито пояснил Ганс, не повышая голоса, — в клубе товарищ Ганичев объяснял — субботник — дело добровольное… Кто не хочет, может не ходить.

Парни подошли к палатке Макаренок.

VII

За столом, покрытым ярко-голубой домотканной скатертью, было тесно.

Пожилые гости, крупнолицые мужчины в пухлых ватных пиджаках и их жены в темных кофточках с оборками и широких деревенских юбках, уже выпивали и закусывали. Хозяйская дочка Галя вынимала из печки большие, дышащие паром пироги. На сдвинутых к стенам и заменяющих скамьи койках томились в предужинной скуке девчата. Приход парней всколыхнул цветник.

Зайчегубого гармониста окружили суетящиеся девчата.

— Валец-польку.

— Нет, давайте, Федюша, краковяк.

Четырехугольная, массивная, как борец, Гланя Еремеенко настойчиво требовала польку-бабочку.

— Именины у старшего дворника, — процедил сквозь зубы Шовкошитный. Так назывались на домашнем языке тети Кази все вульгарные, недостойные племянника панны Бржезовской развлечения.

Галя вынула последний пирог и кокетливо вздохнула. — Пожалуйте, молодые люди и барышни. Мишуха, проси.

Шовкошитного усадили возле молодой хозяйки.

Городская клюквенно-красная трикотажная блузка в обтяжку и дешевая сизая пудра безобразили сильную красивую полтавку. Олесь отвернулся и стал рассматривать гостей.

Над столом колыхалось густое смачное чавканье и прихлебывание. От жирной еды и самогона все лица лоснились тупым тяжелым возбуждением переевшихся зверей.

— Да, в колхозах такой жизни уже не бывать, — захлебываясь, вспоминал кто-то, — как сейчас помню, в голодный год жене бархатную юбку за десять яичек справил. Для больного мальчишки вдова-докторша выменяла.

— Да, в колхозах этому уже не бывать, — поддержал Пивчук, — ну, жизнь — на благовещенье субботничай.

— На субботник не обязательно, — громко перебил Олесь.

Пожилой носатый куркуль недовольно взглянул на Шовкошитного.

— Обязательно оно не обязательно. А как бы того… — носач перекусил огурец.

— Мишуха не пойдет на субботник, — шепнула Галя, — никто не пойдет. Я Мишухе сказала, если огорчишь Олесеньку, я тебе не сестра.

Олесь с любопытством взглянул на Галю.

— И ты не пойдешь? — Он протянул Гале маленькую узкую руку. — Значит, мы союзники?

Галя, смеясь, ударила Олеся по руке.

Олесь, придвинув кувшинчик с самогоном и налив в чайную кружку, залпом осушил ее. Противные потные рожи гостей уплыли в мягкий теплый туман.




Комментарии — 0

Добавить комментарий



Тексты автора


Тексты об авторе

Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.