ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ ПАРАЛЛЕЛЬ

(Повесть)

Глава вторая. АПАТИТ

Оставить комментарий

Второй месяц Оксана Гордиенко в Ленинграде. В сумочке 23 рубля, свидетельство об окончании Винницкого музтехникума, профбилет Рабис и справка о социальном происхождении. Живет Оксана непрописанной у Павло Минченко, товарища брата по киевскому электротехническому институту.

Просто выкинуть Оксану из квартиры Павло стеснялся. Он был многим обязан ее брату, но мадам Минченко все время вздыхала по поводу «дурацкой сентиментальности южан».

В подъезде Оксана вынула губную помаду, пудру и привела себя в порядок.

— Со сцены, под гримом ничего, — Оксана деловито взглянула в зеркальце. — Не так уж плохо…

Стройная, хорошего роста… лицо смуглое, свежее, с цыганистыми, бойкими глазами и ярким, резко очерченным ртом. Иссиня-черные,

жесткие волосы тяжелым узлом схвачены на затылке. Оксана сняла берет, поправила в волосах большой, узорчатый гребень «под Кармен» и еще раз погляделась в зеркальце. Ее портили худоба, мальчишеская угловатость, а главное — желтые неровные зубы и слишком резкая линия подбородка и скул. С детства запомнилось: «не с твоей наружностью». — «На рожу тебе надеяться нельзя. Вряд ли дурака найдешь, — не раз приговаривал брат Данилко. — Надо самой действовать». Данилко долго был Оксаниным идеалом. Быть как Данилко, думать Данилко, поступать, как Данилко…

Данила уехал учиться в Киев. Оксана, осталась одна. Кончила семилетку. Хотела тоже ехать учиться, но отец не пустил — «Ты должна помогать матери».

Сильвестр Григорьевич настаивал на фельдшерских курсах, но Данила письмами и клятвами помогать Оксане отстоял музтехникум. Оксана недурно пела и выступала на всех винницких концертах… За ней ухаживали. Стефан Станиславович имел «серьезные виды»… Оксана брезгливо сняла длинную, светлую нитку с рукава пальто.

У нее с Данилкой были свои планы. Данилко кончит втуз, устроится на крупном заводе, получит жилплощадь, возьмет Оксану к себе. Она будет учиться в консерватории, встретит сильного, настоящего человека, крупного партийца или талантливого инженера, в роде Данилки.

Данила кончил втуз и перебрался в Харьков. Изредка присылал деньги «на туалеты», но деньги шли в хозяйство. Это был выкуп Оксаниной свободы.

По тону писем Оксана чувствовала, как тускнеет дружба. Но когда Данилу арестовали, Оксана острей родителей переживала нес несчастье брата.

Если он виноват, если он вредитель, — это подлость. Вредитель для Оксаны нечто вроде карманной кражи: ел суп и украл ложку. Гадко… а если Данила, не виноват? Все равно гадко. Оправдывается, доказывает свою невиновность… По глупости, по доверчивости ко всяким негодяям попал в беду, по ротозейству…

Оксана не плакала, как мать. Ночами она сидела на кровати, обхватив голыми руками колени и не чувствуя сырости плохо топленой комнаты: надеяться больше не на кого.

Оксана снесла золотой крестик в Торгсин. Боны продала Юлысе Ожецкой и на вырученные деньги приехала в Ленинград.

Оксана спрятала в сумочку пудру. Сейчас она делает последнюю попытку. Не найдет работы, — значит, Винница, статотдел на мыловарке, Стефан Станиславович… Второй раз ей не вырваться.

Оксана поправила волосы и медленно стала подниматься лестнице.

В Гомеце сидел режиссер из Мурманского Трама. Маленький, юркий, в роговых очках.

— Мне нужны люди, — кричал режиссер, — люди в отъезд. Давай — певицу, аккомпаниаторов и рассказчика.

Оксана подошла к нему.

— Вам нужна певица? Возьмите меня. Я в этом году кончила Виницкий музтехникум. Выступала всю зиму на вечерах и в заводском клубе.

Режиссер оценивающе взглянул на девушку. Оксана почувствовала, как он скользнул взглядом по неуклюже сшитому синему пальто и стоптанным каблукам.

— Ваш репертуар?

Режиссер, наконец, взглянул ей в глаза.

— Что хотите — жанровые, романсы, украинские народные песни. — Оксана упорно смотрела в режиссерскую переносицу.

— Пишите заявление, — махнул рукой режиссер, просмотрев Оксанины документы.

VII

В длинной, низкой столовке, приспособленной на вечер под торжественное заседание с концертом, голос докладчика звучит глухо, но слушают внимательно, боясь пропустить хоть одно слово.

— Кто будет честно работать, кто честно поможет нам освоить Север, завоюет себе право быть гражданином Страны Советов, нашим полноправным товарищем. Но тех, кто будет сопротивляться, кто подымет руку на наш молодой город, мы сумеем уничтожить, и я предупреждаю — мы сумеем быть безжалостными.

Ганичев умолк и обвел глазами зал. Он знал: иные из спецпоселенцев, урывая от своего пайка, тайком сушили сухари, копили крупу. Побег был их единственным, заветным, лелеемым желанием. Знали, бежать некуда, и все-таки «на всякий случай» копили.

На сцене, наспех сколоченной из бракованных досок, стучали молотками, ставя единственную декорацию, изображавшую лес, двигали колченогий рояль.

— Никита Тимофеевич, я вас ищу, ищу.

Ганичев быстро обернулся. Перед ним стояла высокая, смуглая девушка, в синем пальто с беличьей горжеткой.

— А, товарищ Гордиенко, — здравствуй! Спасибо, что пришла.

Ганичев крепко сжал ей руку.

— Я ваш доклад слушала, но вы меня не заметили.

Оксана взяла его под руку.

— Вы так заняты последние дни, Никита Тимофеевич, что совсем забыли вашего товарища…

— Работа, товарищ Оксана, работа.

Ганичев осторожно попытался высвободить локоть. Но Оксана, заметив его движение, вдруг отдернула руку и сухо проговорила:

— Благодарю вас. Я думаю — за этим столиком можно загримироваться.

Ганичев помялся около нее.

— А обратно вы не будете бояться идти? А то ведь нам по дороге.

— Спасибо, — Оксана чуть заметно улыбнулась, — а теперь идите, мне надо красоту наводить.

Ганичев вышел. Широкий, низкий коридор, освещенный тремя керосиновыми фонарями и украшенный портретами вождей и лозунгами, громко именовался «фойе».

Там в антрактах гуляла публика. Дубоватые, обросшие старики подпирали тонкие фанерные стены. Молодежь прогуливалась «под ручку».

У буфета, сколоченного из пустых ящиков, стоял Шовкошитный и, разглядывая стакан на свет, отхлебывал морс.

Заметив Таничева, Олесь поставил стакан на стойку и улыбнулся ему издали. За зиму Олесь выровнялся, стал стройнее, выше рост и шире в плечах. Одет Шовкошитный был как всегда: в клетчатой наглухо-застегнутой ковбойке и черных галифе, но на ногах красовались красные сафьяновые сапожки на высоких подборах.

— Товарищ Ганичев, — начал Шовкошитный, ласково улыбаясь, — вот вы желающих на болото субботничать отправлять будете. Так как это понять? Срок за это сократят?

— Ты доклад слушал, так и намотай себе на ус.

— Понял, понял, — улыбка Шовкошитного становилась наглой. — Значит, если не помрем на болоте в выходные дни, на Украину станете возвращать?

— Ты сначала поработай, а там видно будет, — вмешался подошедший комендант Лазарев.

— Что же — живы будем, посмотрим. — И, поклонившись Ганичеву, Олесь отошел, раскачиваясь на высоких подборах. — Слыхал, Хведько? Если не подохнешь в выходные дни на субботниках, домой поедешь в колгоспе батрачить.

— А я говорю, надо работать; кто работает, того совсем до дому пустят, — протрубил большеголовый, чернобородый человек в малице.

— Вот, вот, — продолжал Шовкошитный, — я и говорю, не подохнешь зимой на лесозаготовках, не съест летом комар, так к своему бывшему батраку в наймыты попадешь. Авось кто из отцовских холопов Олеся Шовкошитного батрачить до себя в колгосп пустит.

— А ты, парень, ешь пирог с грибами, да держи язык за зубам, — ввернул сморщенный новгородец с узенькой бородкой и рыжими космами, — терпеть надо, православные, терпеть…

Шовкошитный передернул плечами и, обняв своих «есаулов», чубатого Петроченку и румяного крепыша Ганса Люттиха, вышел из круга.




Комментарии — 0

Добавить комментарий



Тексты автора


Тексты об авторе

Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.