NOTA BENE

(Проза о поэтах)

ОТ «ПЕРА» ДО «ПЕНАТОВ»

Оставить комментарий

Вот эту «сладчайшую неотторжимость», высшую духовную причастность к родине и времени, к судьбам своего поколения, к природе, к творческому труду, искусству ставит Л. Григорьян в пример герою своей лирической книги. Такое органичное соприкосновение рядового с из ряда вон выходящим, обыденного с величественным и вечным образует, на мой взгляд, наиболее характерную, отличительную черту лирики Григорьяна. Самим построением первой своей книги поэт как бы постепенно «приручает» наше внимание, чтобы вводить во всё более плотные слои поэтической атмосферы. Упоительно-безмятежный первый раздел, этот «привычный мир», в котором, казалось бы, только растворись — и уже счастлив, незаметно переходит в ироничную, но всё ещё мягкую тональность «сердца горестных замет», составляющих второй раздел. И отсюда — к суровому «Реквиему», «Пушкинской тетради», к стихам, порадовавшим многих из нас ещё в первой журнальной публикации, к щемяще-серьёзной строке, озаглавившей третий раздел книги*. Наступает очередь самого важного — ощутить и осознать свою роль в этом непростом «привычном мире», роль творца, преобразователя: «И втайне сушу замышлял…» Задача, легко решаемая поэтами с яркой, широко разветвлённой биографией, представляет для Григорьяна определённую трудность, потому что:

Нет, я не продирался чащами,

Не уплывал в ночную стынь —

Преподавал свою тишайшую

И старомодную латынь.

Стезя без выдумки и фабулы,

Без окровавленных знамён —

Одни фонемы да вокабулы

И согласованность времён.

Одни созвучья, отстранённые

От первосути громовой.

Чубы и чёлочки, склонённые

Над неподатливой главой…

Вот, казалось бы, и всё. «Стезя без выдумки и фабулы» в самом деле представляется небогатой событиями — не заимствовать же их из древних веков, запечатлённых в манускриптах, в чеканке по бронзе, в мраморных изваяниях… Но и эта «стезя» современна: перед скромным латинистом совершается, если хотите, актуальнейшее таинство сближения сегодняшних юношей и девушек с изначальными корнями цивилизации, с величием давно минувших эпох:

Хмельное, дерзкое, певучее,

Колдует слово без ключа —

Должно быть, на века раскручена

Та апеннинская праща.

Сердца невидимо связуются,

За выдохом приходит вдох,

И, чуть помедлив, согласуется

Несогласованность эпох…

И веет время, опалённое

Своей дорогой грозовой,

В чубы и чёлочки, склонённые

Над неподатливой главой.

Впрочем, это — лишь пример, так сказать, преодоления чисто внешней ограниченности житейской «стези» поэта. Стоит обратиться к таким стихотворениям, как «Пепел», «Колыбель», «Все эти ямы да обочины…» — и мы убеждаемся в том, насколько шире прописных риторических деклараций вот этот, с виду интимно-камерный, диапазон проявления души, сызмала настроенной на волну Родины. Строки возникли как непосредственные отклики на позывные этой волны, и память о военном лихолетье, и тяга к земле предков, и любовь к родному языку, и мысли об ответственности перед народом — всё это вылилось в нарастающую твёрдость гражданской позиции поэта-лирика.

А что потом?

«Перо» Леонида Григорьяна было замечено. В местной, а затем и центральной прессе появились доброжелательные рецензии. Еженедельник «Литературная Россия» отвёл стихам из ростовского издания целую полосу, перепечатал из книжки портрет автора.

Для меня (и не только) было полной неожиданностью в буквальном смысле слова нападение на «Перо» со стороны Леонида Шемшелевича, поэта, немало претерпевшего в годы репрессий. В писательской организации он возглавлял секцию поэзии. Сначала он попросил у меня экземпляр книжки и сказал, что собирается писать рецензию, а тираж уже разошёлся. «Добрый знак», — улыбнулся при этом. И дня через два-три созвал внеочередное заседание секции. Обсуждению «Пера» он задал тон экспрессивным выпадом против якобы нескромности автора — это был каскад строчек с местоимением «я», затем навалился на субъективизм в таком роде: «Откуда автор взял, что Баратынский и Языков не любили Пушкина? Это элементарное невежество!»

Далее пошли в ход выдернутые из контекста строчки, напомнившие оратору Пастернака, придирки к ироническому словоупотреблению, к эпиграфу «Остановись, мгновенье» («не то имел в виду Гёте в «Фаусте», — начертано над стихотворением «И вот мгновение остановилось») множество чисто вкусовых замечаний по стилю…

При всём почтении к древнему принципу de mortuis aut bene aut nihil** я не удержусь от предположения: и Леонид Вениаминович, и энергично поддержавший его Ашот Георгиевич Гарнакерьян ополчились на «Перо» просто из зависти. Во всяком случае, ни в этих, ни в некоторых других наскоках на частности не просматривалось той идеологической подоплёки, что настораживала Нелли Христофоровну Бабахову, просившую меня «обезопасить» книжку. А с эстетической точки зрения в защиту Григорьяна выступили на обсуждении Вениамин Жак, Александр Рогачёв, Михаил Авилов, Николай Егоров, Даниил Долинский, Наталья Образцова и я.

Через два года мне как члену редсовета Ростиздата была предложена рукопись второй книги Леонида Григорьяна «Друг». Написав отзыв, в котором превалировали радужные тона, однако содержался и перечень стихотворений, без которых книга могла бы обойтись, я не сомневался в том, что «Друг» выйдет беспрепятственно. Не тут-то было! Большинство членов редсовета высказало в своих отзывах столько замечаний, что издательство не включило рукопись в план редакционной подготовки.

___________________________________
* «Весёлый шарик на печальном шаре»
** О мёртвых хорошо или ничего (лат.)




Комментарии — 0

Добавить комментарий



Тексты автора


Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.