ПАРАМЕТРЫ БЕЗОПАСНОСТИ

(Мемории)

ПАРАМЕТРЫ БЕЗОПАСНОСТИ

Оставить комментарий

Я тоже жил по прямой и, поступив в институт, сразу же записался в секцию бокса. С одной стороны, чтобы хоть как-то противостоять нарастающей агрессивности окружающей среды. С другой, чтобы закосить от физкультуры, которая в институте сводилась к спортивным играм, а бегать с мячом, да ещё при этом его забивать или забрасывать я так и не научился. Не шибко преуспел и в боксе. Было нечто противоестественное в искусстве бить человека по лицу. Впрочем, на все соревнования выезжал безоговорочно, даже в случае проигрыша принося команде одно очко. И в 1971 году попал на областные соревнования, где мне присвоили фиктивный первый разряд, поскольку правила спортивной справедливости не допускали третьеразрядника к бою с кандидатом в Мастера. И я вышел. И даже продержался первый раунд, и бодро начал второй. Когда кандидат «достал» меня и мой тренер бросил полотенце, я был возмущён. Ни усталости, ни тем более страха я не испытывал и был готов вести бой дальше, а тут такой подвох! Малость полежал в раздевалке и поехал в свой Таганрог. А утром, умываясь, высморкался и вдруг ослеп на один глаз. Глянул в зеркало — вместо левого глаза выпячивалось раздутое в шар веко. И это был второй в жизни, мгновенный и безраздельный ужас. (Хронологически — первый.) Одел чёрные очки и пошёл в институт отпрашиваться с занятий. В диспансере, отсидев небольшую очередь, в тех же чёрных очках вошёл к глазнику и с места начал, что вот получил небольшую травму… Врач прервала, не дослушав: «Молодой человек, Вас не учили снимать очки, когда разговариваете с женщиной?» Я снял. Это надо было видеть, как изменилось её лицо! «Пожалуйста, садитесь, сейчас посмотрим. Так, ничего страшного. Просто перебита папиросная косточка в носу, она зарастёт, и всё будет хорошо.» Я спросил, а нельзя ли проколоть веко, чтобы выпустить воздух. «Нет, этого не надо. Он сам рассосётся.» Воздух рассасывался недели две. Всё это время жизнь была прекрасна. Преподаватели, увидев глаз, ставили зачёты «автоматом». Так что игра явно стоила свеч.

Уже после первого саянского лета всё пошло само собой. Товарищ мой познакомил меня с редактором институтской многотиражки Александром Сергеевичем Мартыновым. Тот оказался любителем поэзии, и вместе с ним мы возродили «Гренаду», существовавшую когда-то в институте литературную группу. Собирались в редакции, читали стихи свои и чужие, говорили обо всём на свете. Провели встречу с читателями городской библиотеки. И приняли наши вирши очень даже благосклонно. Через пару дней меня отыскал комиссар отряда, сказал, что нас приглашают в райком комсомола по поводу этого выступления. И я возгордился донельзя — комсомольская власть просто должна была воздать по заслугам таким инициативным и талантливым подопечным. Примерно так оно и оказалось.

— Почему вы не согласовали с нами тексты читаемых стихов?

— Я не знал, что это надо делать. Но стихи хорошие, я отвечаю.

— А за то, что было прочитано антисоветское стихотворение, тоже вы ответите?

Я похолодел, заикаясь, выдавил, что ничего такого не было и быть не могло.

— Ну, как же. А про солнце? — «Про солнце», это стихи Коли Бурлакова, восемь лирических строчек с пронзительной концовкой:

Солнце схоже с земною славою,

Что засыплется листьями лет…

Я согласен быть просто лампою,

Лишь бы лампа давала свет.

— И что же тут антисоветского?

— Вы что, притворяетесь? Солнце, это же китайское «красное солнце», председатель Мао. Тогда наше советское правительство, по-вашему, лампа?

Наверное, что-то произошло с моим лицом, потому что Виталик Чухлебов бросился меня выручать. Мол, хороший товарищ, вместе строили ГЭС, чего-то недопонимает, но он мне растолкует и такое впредь не повторится. Нас отпустили, погрозив пальцем.

— Ты всё понял? — хмуро спросил В.Ч.

— Да понял, понял — отмахнулся я. Ни черта я не понял. Потому что уже на следующий день в институтском комитете комсомола (где же ещё искать понимания правоверному комсомольцу?) театрально вопрошал, куда мы придём, если у власти такие страдающие паранойей дубы. И закончил свои обличения парой анекдотов о руководящей партии, «уме, чести и совести эпохи.»

Комсомольский секретарь молча выслушал и по горячим следам соорудил докладную в «Контору Глубокого Бурения». Но прежде решил переговорить с В. Чухлебовым. Тот убедил не давать делу хода, мол, он сам меня образумит. В процессе вдалбливания идиоту основ техники выживания в обществе участвовал и командир отряда Игорь Николаев, который только вздыхал и кривился, когда я на протяжении полутора часов на конкретных примерах обосновывал перед старшими товарищами свою правоту, а комиссар опровергал меня цитатами из передовиц «Правды». В конце концов выдохся и тот.

— Я, может быть, тоже так думаю. Но я же не кричу об этом на каждом углу!

И только тут до меня действительно дошло. У царя Мидаса действительно ослиные уши. Но даже шептать об этом предосудительно. Памятуя об этом, следующие десять лет я умудрился продержаться. Тем более, что чему-то научил и случай с идущим на курс впереди Игорем Е. Он достал где-то список «Луки Мудищева», и они с ребятами из группы, хохоча, читали его в комнате общежития. Это теперь сие эпохальное творение можно свободно купить, прочитать и вынести своё мнение, основанное на внутренних понятиях о юморе, пошлости и художественных достоинствах. Тогда же на страже нравственности стояли державные учреждения. Через пару дней Игоря пригласили в упомянутую ранее Контору и провели с ним предупредительную беседу. А когда взбешённый Е. начал вычислять возможного доносчика, вызов повторили, задали только один вопрос: «Кто дал Вам право ревизовать нашу деятельность?» После чего Игорь только плевался и вполголоса повторял во множественном числе слово, принятое в народе для обозначения лиц женского пола с повышенными сексуальными потребностями.

Но право на фигу в кармане я всё же имел, писал фрондёрские стихи, читал их в тесном кругу и благополучно выпускал пар. А в 1979 году мы с Григорием Малаховым опять собрались на Байкал. Искали третьего. Совершенно случайно третьим стал некто Павел И., бывший тогда профоргом нашего отдела. Широкоплечий, высокий парень с крепкими руками и располагающей улыбкой. В маршруте он добровольно кашеварил, брал самый тяжёлый груз, восторгался природой. И вместе с тем оказался совершенно неинформированным о делах державных. И мы с Григорием наперебой грузили его фактами. О мятежном капитане Саблине, против корабля которого Политбюро готово было применить ядерное оружие. Об обмене диссидента Буковского на чилийского политического болвана. О Будапеште, Праге, Варшаве. Павлик ахал, удивлялся, хлопал себя руками по бокам… А по возвращению в Ростов с негодованием поведал о выпадах и происках скрытых врагов парторгу отдела. Вдвоём они составили бумагу всё в ту же вездесущую Контору. И Глубокое Бурение завертелось.

В один из дней, придя на работу, я не нашёл своего тогдашнего товарища С., с которым у нас было принято по утрам обсуждать всё накипевшее. Появился он только к обеду. На расспросы, что случилось и где он был, С. только мялся и кряхтел. Затем не выдержал, пригласил прогуляться в коридор и там произнёс непонятную для посторонних ушей фразу: «Мрачек знает о Курбыче». Пол поплыл у меня под ногами. Мрачек был главой отдела мрачекистов на планете Этан в законченном недавно мною фантастическом рассказе. А Курбыч — опальный поэт из того же рассказа, списанный в какой-то мере с личности автора. А С., окончательно махнув рукой на подписанный им трактат о неразглашении, рассказал, что его увезли прямо из заводских дверей, вытягивали информацию обо мне. Написал отмазку, что нас связывают только литературные пристрастия и ни о каком диссидентстве он понятия не имеет.




Комментарии — 0

Добавить комментарий



Тексты автора


Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.