ПРОВИНЦИЗДАТ

История одного сюжета

(Роман)

Часть вторая

Глава шестая. 1 августа 1985 года

Оставить комментарий

Впрочем, усевшись за стол, шутник первым делом налил себе полный стакан портвейна.

— Ну, что новенького на литературном фронте? — спросил у него хозяин.

— Разгорается скандал с Трифотиной… — Андрей навострил уши. — Кречетова написала заявление в правление, обвиняет редактрису в том, что та вымогает у неё взятку за издание книжки. Дело дошло до прокуратуры. Кое-кого из писателей уже вызывали.

— Ты-то откуда всё это знаешь? — спросил Мэтр. — Ты ведь не член Союза.

— Ну не зря ж он у нас Бобчинский, — объяснил Васильев. — Но заявление она написала, это точно. А что в Провинциздате говорят? — обратился он к Андрею.

— Да я ничего такого пока не слышал, — ответил тот растерянно. Погружённый в собственные проблемы, он последнее время не особенно вникал в чужие.

— Как вы вообще выживаете среди редакционных дам? — продолжил расспросы Васильев.

— Держусь пока.

— Испытание не для слабонервных.

— Да нет, всё нормально.

— Говорят, у вас конфликт с Казорезовым?

— Пытаюсь поставить хоть какой-то заслон халтуре.

— Когда Казорезов в редакции «Подона» на прозе сидел, то издевался над молодыми авторами как закоренелый садист, — заметил Васильев. — Пусть теперь на собственной шкуре ощутит. Такого он, конечно, не ждал. Смотрите, Андрей Леонидович, вы таких волков раздразнили, как бы самому целу остаться.

— Ну, а куда ж деваться-то?

— Бог вам в помощь, коли так.

— Анемподист смелый, пока отпора не получит, — впервые вступил в разговор Дед. — Года три назад на банкете в «Интуристе» он ляпнул что-то антисемитское. А стол держал Золотарёв. Потребовал, чтоб тот извинился. Казорезов буром на него попёр, так Вадик — он же высоченный, мощный, — за шкирку его сгрёб — и в окно. Там, кто помнит, на первом этаже окна французские; жара как сейчас стояла, открыты нараспашку — Анемподист наружу вылетел и в бассейн с рыбками. Хорошо охладился.

— Мигайлов ещё работает у вас? — поинтересовался у Андрея Мэтр.

— Работает. Но я с ним почти не общаюсь. На первых порах набивался ко мне в друзья, да чересчур уж он приторный тип…

— Мы с ним когда-то в коллективном сборнике печатались, — сообщил Мэтр. — Тогда он и меня чуть ли не облизывал. А после той истории с моей книжкой… — Андрей кивнул в ответ на вопросительный взгляд собеседника: мол, ясно, о какой книжке речь, — иду как-то по коридору в Провинциздате, поздоровался с ним, а он сделал вид, что не замечает. Тогда я его спрашиваю: «У вас со слухом проблемы — или с воспитанием?..»

Андрей понимающе улыбнулся.

Васильев спросил его о рукописи друга-поэта, которую читал недавно на правах члена редсовета.

— Пока всё неопределённо, — заторопился с подробностями Андрей. — Рукопись провалялась мёртвым грузом года два, не меньше. Я раскопал её случайно, прозондировал отношение Цибули. Тот вроде бы за, но как-то уклончиво. Я сделал стихам осторожную рекламу, встретил скрытый протест со стороны Лошаковой, но добился обещания дать почитать членам редсовета. До того прочитала Трифотина, была в восторге, но сказала, что редсовет всё равно не пропустит. Вот на этом этапе вы и подключились, — отнёсся он к Васильеву. — Получил ещё два-три благожелательных отзыва, после чего Лошакова вынуждена была обратиться за помощью к Мокрогузенке и Бекасову. О Мартыне я предполагал, что он обрушится и разгромит, однако тот, вопреки ожиданиям, сказал, что надо издать книжку в один лист: хотя ему такие стихи и чужды, и под Вознесенского они, но чтоб утереть нос столице. И Мокрогузенко с ним согласился. Так что практически все члены редсовета за…

— Хватит о наших провинциальных дрязгах, — сменил тему Мэтр. — Пусть столичный гость расскажет, что в культурных центрах деется.

— Да то же, вероятно, что и везде, — раздумчиво начал друг. — Все ж мы, поди, газеты читаем. Ну, а помимо прессы… Столица, как, наверно, и провинция, живёт смутными надеждами на что-то тоже весьма смутное, зато приятное. Главные слухи — о кадровых перемещениях; в нашей сфере их почти нет, но они всё ещё предрекаются. Главный вопрос, витающий в воздухе: что именно сегодня дозволено? Сначала вроде бы начиналась эра критицизма, но нашумевшая статья в главном партийном органе вызвала такой гнев аппарата, что критицизм обозвали критиканством и велели не лезть в пекло поперёк батьки. Моя последняя статья в «Литеженедельнике» пришлась как раз на этот слом — сначала требовали остренькой конкретики, с именами и названиями, а потом выбросили из неё все имена и всю конкретику, оставив только благородные рассуждения о чём-то тоже весьма благородном. Герой литдня — Феодосий Клистиркин. Он, выступая на партконференции, печалился, что ему не дали оспорить философскую концепцию «Заснеженной станции» и сказать правду о слабом романе нашего главного редактора, а также Октябрина Ландруса и кое-кого ещё из именитых. Отвага Феодосия вызвала довольно единодушный протест. Столичный партийный вождь, по слухам, укорил его в демагогии и политиканстве. А на писательских сходках Феодосию пеняли на странноватый подбор имен. Основания такого подбора лежали на поверхности: генсека, опять же по слухам, раздражил своим нахальством неугомонный Октябрин; автор «Станции» что-то где-то сказал нелестное о Клистиркине; кое-то из раскритикованных претендует на нынешнее Феодосьево кресло… Интриган и политикан каких мало, Клистиркин вроде бы отбоярился и защитил свои позиции, но надолго ли? Вот такие ходят светские байки… И ещё сейчас среди столичной образованной публики такое как бы поветрие — в партию вступать. С мыслью о том, что если туда придут лучшие, то она изнутри преобразуется.




Комментарии — 0

Добавить комментарий


Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.