ТРИ ДНЯ ЗАКОНА

(Повесть)

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Оставить комментарий

Ленька заснул, привалившись к его плечу, а Валентин Аркадьевич, приобняв его, чтобы удобней было, поразмышлял о том, как славно было бы, работай такой парень в его поликлинике. С грустью подумал, что большинство его врачей предпенсионного или пенсионного возраста, мало чем интересуются, журналы по профессии никто почти не читает, Света — чуть ли не единственное ценное приобретение. Но даже захоти он принять перспективных, толковых ребят, свободных ставок не сыщется. А избавиться от нескольких закостеневших, далеких уже от медицины ветеранов все равно не удастся — попробуй только тронь кого-нибудь…

Катер пустовал, Воскобойников порадовался, что заткнулся наконец динамик, Леньке спокойней будет. А еще подумал о том, что определенно видел ведь где-то раньше молодого доктора. Очень уж узнаваемы были комплекция, очки, этот длинный с острым кончиком нос… Где-то пересекались они? И вдруг вспомнил, отчетливо вспомнил, Ленькин посыл не потребовался…

* * *

Живот у него разболелся на последнем уроке, у Светланы Ивановны. Всё сильней, нетерпимей.

— Перестань гримасничать, Воскобойников, — приструнила она.

— У меня живот болит, — пожаловался ей.

Она несколько секунд оценивающе глядела на него, поверила, кажется:

— Если так уж болит, иди к врачу. Портфель в классе оставь. Я потом проверю.

Он спустился на первый этаж, поскребся в белую дверь с табличкой «медкабинет». Нонну Петровну все называли врачом, хотя была она фельдшерицей. Но вид имела даже не врачебный — профессорский. Дородная, степенная, всегда в белейшем отутюженном халате, в тонких золоченых очках и на вес золота каждое слово свое ценила. Ее, поговаривали, сам директор школы побаивался.

— Чего тебе? — спросила.

— Живот болит.

— Давно болит?

— Нет, сейчас только.

— Туфли снимай, ложись.

Он лег на кушетку. Нонна Петровна, устало вздохнув, обозрела его язык, потискала живот, монотонно повторяя «здесь больно? а здесь?». В одном месте, внизу справа, когда она сначала нажала, а потом отпустила, такая боль пронзила, что вскрикнул.

— Ага, — сказала Нонна Петровна, приказала лежать, не двигаться, дожидаться ее возвращения.

Вскоре она вернулась, сообщила:

— Позвонила. Сейчас приедут.

— Кто приедет? — насторожился он.

— «Скорая». Лежи спокойно.

Он представил себе, как вторгаются сюда торопливые люди в белых халатах, безжалостно колют его острыми шприцами, взмолился:

— Не надо «скорую», у меня уже всё прошло, пожалуйста.

— Лежи, я сказала.

Приехали в самом деле быстро. Женщина, похожая на Нонну Петровну, так же толстая и медлительная, помяла ему живот, сказала:

— Я его забираю.

Куда его хотят забрать, догадаться было не трудно. И теперь уже испугался так, что поджилки затряслись. Снова принялся доказывать, что ничего у него не болит уже, твердил, что никуда он не поедет, но впустую. Сделал последнюю попытку вызволиться — учебники в классе остались и мама не знает, волноваться будет, но Нонна Петровна заверила, что сама обо всем позаботится.

Потом везли его в фургончике с красным крестом в больницу, привели в белую комнату, снова уложили на кушетку. Пришел врач, сразу же ему не глянувшийся, молодой, верткий, очкастый, веселый, с высоко закатанными рукавами. Но первое, что бросилось в глаза: одна пола халата была испачкана кровью. Увидел это зловещее пятно — и совсем пропал. Оставалась последняя надежда: чтобы пришла сюда мама, одному не выпутаться.

— А-а, попался, шпидагуз! — озорно щелкнул его по носу доктор, садясь рядом. — Жрешь небось что попало, руки не моешь! А ну давай свой живот, поглядим сейчас, что там у тебя внутри!

— Не надо внутри, — еле сумел произнести.

— Тебе не надо, мне надо! — неизвестно чему радовался доктор. — Это тебе не букварь читать, мама мыла раму, тут у нас всё по-взрослому. А ну убери руки, не возникай!

Теперь окончательно понял, что беды не миновать, ухватился за последнюю соломинку:

— Позовите маму! Я не хочу без мамы, не буду!

— Всё тебе будет, — не унимался доктор, больно тиская живот. — И мама тебе будет, и кофе, и какава! Рот закрой, ты мне мешаешь. — Помолчал, морща лоб, сказал сидевшей за столом женщине: — Похоже острый, черт, отпускать нельзя. Оформляй, подымай наверх…

Всё дальнейшее происходило будто в тяжелом, мутном сне. Повезли на каталке сначала в лифт, затем по длинному коридору в палату. Раздевали, напялили на него длинную и широкую, утонул в ней, выцветшую, пахнущую хлоркой пижаму. Он уже понял, что сопротивляться бесполезно, оставалось только ждать маму, не может быть, чтобы ей не сообщили, — учебники же в школе остались. Нонна Петровна скажет Светлане Ивановне…

Снова появился остроносый доктор, подшучивал, мял живот, в журнал что-то записывал, велел сестре положить на живот грелку со льдом и следить, чтобы никуда шпидагуз не делся.

Но теперь, как ни потрясен был всем случившимся, сильней встревожило его другое. В комнате стояла еще одна кровать, на ней лежал старик. Очень страшный старик, виден был лишь его профиль с землистыми впалыми щеками и задранным кверху обросшим седой щетиной подбородком. В его худющую желтую руку впилась игла, через которую из трубочки в бутылке капала какая-то бесцветная жидкость, но даже не это приводило в трепет. Старик страшно дышал. Если можно было назвать дыханием хриплые клокочущие звуки, вырывавшиеся из его ввалившегося рта. И всякий раз казалось, что ужасный хрип станет последним, рядом будет лежать мертвец. Наведывалась сестра, меняла бутылки в стояке, нашаривала пульс, недовольно бубнила что-то. Каждый раз он с надеждой спрашивал ее, не пришла ли мама, но та лишь отмахивалась: «придет, придет твоя мама, никуда не денется».

Одно утешение: живот — лёд, что ли, выручал? — немного поутих и ничем его не кололи, даже таблеток никаких не давали, только кровь из пальца взяли. Заявлялся и доктор, быстро ощупывал его, непонятно хмыкал, щелкал по носу, больше интересовался хрипящим стариком. Тоже щупал пульс и хмыкал…

Вот только не покормили его. То ли прошло уже обеденное время, ждать нужно было до вечера, то ли не полагалось ему. Есть, однако, не хотелось, жили в нем всего два желания: очутиться подальше от старика и увидеть маму.

Наконец мама пришла, запыхавшаяся, испуганная. Успела она поговорить с доктором, узнала, что подозревают аппендицит, будут наблюдать до утра, а там уж решат, как быть с ним дальше. Высветилось самое главное: ночь ему, значит, придется провести здесь, один на один с этим жутким стариком. Спасение виделось лишь в одном: упросить маму забрать его отсюда, ведь ему тут все равно ничего не делают, а подождать до утра можно и дома. Умолял, всхлипывал, мама тоже заплакала, уговаривала потерпеть, с ужасом поглядывала на старика. Сестра выпроваживала ее, мама целовала его, обещала завтра прибежать пораньше, он отчаивался…

А потом вдруг заснул. Сам поразился этому, пробудившись, — никогда не засыпал днем, а уж тут, среди всего этого… Тот, наверное, случай, когда человек не засыпает, а вырубается. И понял, отчего проснулся: старик хрипел совсем уже дико, с подвыванием, судорожно дергалась его впалая грудь, скребли, цепляясь за простыню, когтистые пальцы, словно пытаясь удержаться. За окном потемнело, но видно еще было всё до мельчайших подробностей. И он отчетливо понял: старик умирает. Умрет прямо сейчас, у него на глазах. И весь этот ужас вылился в один длинный, истошный вопль:

— Мама-а!

Примчалась сестра, уже не та, другая, глянула от дверей на старика, скрылась, но с доктором вернулась тем же самым, веселым. Старик уже не хрипел. Узкий костяк его вздыбленной груди недвижимо застыл. Доктор приподнял его веко, привычно хмыкнул:

— Жмурик. — И натянул простыню на лицо старика.

— И куда ж его теперь? — спросила сестра.

— Теперь уж никуда, время позднее, — ответил доктор. — Теперь уж до утра, ничего не попишешь.

— А этот как же? — кивнула на Валька.

— До утра как-нибудь перекантуется. Я разберусь.

Он накрепко стиснул веки, притворяясь спящим, с выпрыгивавшим сердцем дождался, когда они выйдут, босиком — тапочек под кроватью не оказалось — пробрался к двери, осторожно выглянул. Ни одного белого халата не увидел. И повезло, что палата в конце коридора, — напротив дверь с двумя ноликами. Заскочил в нее, заперся в свободной кабинке, перевел дыхание. Каменный пол неприятно холодил ступни, но не это сейчас заботило. Нужно было придумать, как незаметно сбежать отсюда. Пусть даже в этой несуразной одежке и босиком. Главное, чтобы не заметили, не поймали. Надежней всего, конечно, когда совсем стемнеет, спать лягут. Но это еще не скоро будет, а его сейчас искать начнут, догадаются, где он может прятаться. И в окно не выпрыгнуть — в лифте сюда везли, уж никак не ниже третьего этажа…




Комментарии — 0

Добавить комментарий



Тексты автора


Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.