ТРИ ДНЯ ЗАКОНА

(Повесть)

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Оставить комментарий

Однажды в финал вместе с Ленькой вышел и Валёк. На диво удачный выдался день, сродни тому, когда взял пробитый Кузей пенальти. Карты раз за разом шли к нему отборные, не переводились козыри и тузы с королями, с таким богатством и в Ленькином мастерстве нужды не было. И не только радость побед тешила — взял уже верх над пятью соперниками, — выигранного с лихвой хватало, чтобы и в кино не один раз сходить еще и мороженое с газировкой покупать. Ленька насмешливо прищурился:

— А тебе сегодня везет. Хочешь проверить свой фарт? Давай выигрыш удвоим, на пан или пропал. Не сдрейфишь?

Если бы не прозвучали два последних слова… Все смотрели на него. Риск был велик. Мама, как всегда это делала по воскресеньям, даже если денег до получки совсем мало оставалось, дала ему три рубля на кино. С ними и вступил он в игру. Не повезет — не пойти, значит, сегодня в кино, переживет. Сейчас его карман согревали почти полсотни — баснословная сумма. Проиграть их — жаль будет безмерно. Но проиграть на Ленькином условии — оказаться должным столько, что на полгода, наверное, про кино забыть придется, — откуда у него другие деньги? Он бы и на это пошел, чтобы не подумали, будто он сдрейфил, но разве станет Ленька полгода ждать, пока он их насобирает? С одной стороны, действительно везучий день. Но с другой — не может ведь ему везти до бесконечности. Кто-то сказал его голосом:

— Ничего я не сдрейфил, я не против.

Разыграли, кому сдавать, выпало Леньке. Валёк не поднимал карты до последней шестой, бормоча про себя заветные слова, помогавшие, все это знали, приманить хорошие карты. Произносить их почему-то надо было обязательно по-украински. Украинцев во дворе обитало больше других, но разговаривали все по-русски. Впрочем, меньше всего интересовало ребятню кто какой национальности.

— Нэ буду дывыться, нэхай козырыться, — повторил три раза — и, по одной, начал поднимать лежавшие перед ним карты. От сердца немного отлегло — расклад был далеко не худший, даже с тузом козырным.

Ни на какой контрольной, ни на одном экзамене не волновался так и не напрягался. Ленька применил свой излюбленный прием: сначала принимал и принимал, затем сам перешел в атаку. Игра затянулась, шла с переменным успехом, под конец ее у Леньки осталась одна карта, у него две, и его ход. Он точно знал, что карта у Леньки не козырная — все козыри давно вышли. Все зависело от того, вмастит или не вмастит. У него на руках десятка червовая и пиковая дама. Знать бы только, что осталось у Леньки, — вся надежда теперь на удачу. Было у него ощущение, будто пиковые туз и король уже вышли, дама теперь старшая. К тому же, если он и заблуждался, в любом случае грамотней сейчас ходить со старшей карты. Но в последний момент вдруг заколебался. Слишком уж много стояло на кону, чтобы довериться роковой пиковой даме, не зря же ведьмой звалась. И он суеверно выложил на пень червовую десятку. У Леньки оказалась червовая дама. Проиграл. И оттого, что проиграл так бездарно, «не по-игроцки», как прокомментировал потом Ленька, было стократ обидней…

Теперь следовало не выдать себя, не показать, какой силы удар получил. Похоже, сумел. Вручил Леньке все свои деньги, заверил, что остальные отдаст позже. Ленька не настаивал, сказал лишь, что неделю подождет, но не больше, все будут свидетелями.

И появилась забота, да еще какая. Жизнь превратилась в одну громадную проблему: где взять такую прорву денег. Казнил себя за фанфаронство — зачем было выделываться, заявил бы Леньке сдержанно и достойно, что правил игры менять не станет, при чем тут сдрейфил или не сдрейфил. Даже зауважали бы его после этого больше — имеет свое мнение, ни у кого не идет на поводу, мало ли что кому в голову взбредет. И что теперь делать? Ну, можно попробовать собирать бутылки, но разве много на этом заработаешь? Что еще? Продать что-нибудь, выменять? Но что он может выменять и, тем более, продать? И думать смешно. В былые времена, читал он, из-за не отданного карточного долга стрелялись, у него даже пистолета нет, хоть иди топись. Можно, конечно, сказать Леньке, что нет у него денег и взять неоткуда, пусть или ждет, или делает с ним что хочет — нет иного выхода. Но не отпускало, покоя лишало это мушкетерское «долг чести», словно на нем свет клином сошелся. Отдаст, казалось, — и начнется у него совсем другая жизнь, чистая, светлая, когда легко дышится и ничто не гнетет…

Пришла суббота, завтра истекал срок, а он так ничего и не придумал. Пошатавшись бесцельно по городу, забрел в ближний парк, сидел на скамейке, отстраненно глядел на малышню, возившуюся в песочнице. Две девочки строили домик, почти уже закончили, оглаживали напоследок ладошками, но какой-то пацаненок с воинственным гиканьем подскочил, пнул их творение ногой. Домик рассыпался, пацаненок отбежал, принялся корчить им рожицы. Девочки безмолвно застыли, ошарашенно пялясь на него, потом обе сразу, как по команде, заревели. И он с трудом поборол в себе желание наподдать хорошенько этому маленькому гаденышу, дабы впредь неповадно было. И даже встал со скамейки, ушел, чтобы не сорваться. Брел по парковой аллее и думал о том, как все-таки несправедливо устроена жизнь — одни стараются, делают что-то, а другие в один миг, по глупости или по злости, могут все уничтожить. Как если бы сбросили фашистскую бомбу на хороший, крепко стоящий дом, в котором люди живут. Раз — и нет дома. Сколько их еще, не только в Киеве, таких домов, превращенных войной в развалины…

И вдруг захотелось ему сходить поглядеть на свой собственный, довоенный дом. Где он, сам помнить не мог, мама потом, когда вернулись, показала. Он последний раз побывал там в прошлом году — может быть, уже отстроили, недалеко от центра города все-таки.

Дом, однако, не восстановили. Торчал он уродливой серой громадой, зиял мертвенными выбитыми окнами. Их квартира, он знал, находилась на втором этаже. Сохранившегося лестничного пролета хватало, чтобы добраться до нее. Сам не ведая, для чего, вошел в полуобвалившийся подъезд. Плохо верилось, что здесь когда-то могли жить люди, ели, спали, смеялись. Всюду мерзость запустения, годами копившийся мусор, все изувечено, загажено. О том, чтобы разжиться тут чем-нибудь, и помыслить нельзя — охотников за столько лет побывало немало, растащили всё хоть мало-мальски пригодное. Да и не рассчитывал он здесь поживиться, просто так пришел, от плохого настроения. Заглянул в «свою» комнату и дальше порога не шагнул — кто-то именно ее счел удобной, чтобы превратить в туалет. И вообще, похоже, безлюдным дом не оставался. В комнате рядом даже разводили костер, осталось на полу темное выжженное пятно. Тряпки, драные газеты, битые бутылки…

Внимание привлекла темная дощечка, валявшаяся в углу. Небольшая, с книжную обложку величиной. И заинтересовался-то ею, подумав сначала, что это брошенная кем-то книжка. Поднял ее, сдул пыль, рассмотрел. Иконка. То ли закопченная, то ли подставкой для чайника служила или от старости всякий вид утратила. С трудом можно было разобрать на ней бородатое лицо с тусклым, когда-то, наверное, золотистым ободком над головой. Не удивительно, что никто на нее не позарился, — кому такая рухлядь нужна. Поднял с пола обрывок старой газеты, протер иконку. Стала она немного чище, отчетливей проступили темные глаза святого. Почудилось даже, что глядит он прямо на него. Сурово так глядит, будто это он, Валёк, виноват, что так позорно с ним обошлись, с грязью смешали. И он вдруг решил взять иконку себе. Ничто в нем не пробудилось, не шевельнулось, просто подобие жалости появилось к этому замызганному святому. Верней, не себе взять, а бабе Варе, жившей в маленьком флигеле на обочине двора.

С бабой Варей у него сложились дружеские отношения, если можно назвать таковыми общение с древней старушкой. Началось все с того, что помог ей однажды дотащить тяжелую сумку, впервые оказался внутри флигелька. И поразился, сколько у нее книг, — занимали почти все свободное пространство. Того больше — что многие на иностранных языках. Но были и на русском, да еще какие — Конан Дойль, например, или Марк Твен. К тому же отличалась ее комната от прочих тем, что в углу висела икона, лампадка перед ней. И еще несколько икон разместились на стене. Занимательная бабуля, но беседовать с ней было трудно — слышала плохо, кричать приходилось. «Шерлока Холмса», когда попросил, дала почитать. С большой неохотой, правда, и предупредив, что никогда не простит ему, если испачкает книгу или, упаси Господь, не вернет. Время от времени он захаживал к ней, брал очередную книжку. Она, он понимал, страдала от одиночества, старалась подольше задержать его у себя, прельщала чаем с бубликами и разговорами всякими, но за ее окном манил его другой, не этот затхлый мир, еще и кричать надо было. Баба Варя, оказалось, училась когда-то во Франции, знакома была со многими знаменитостями; это уже потом, когда повзрослел, крепко пожалел он, что так мало общался с ней, столько наверняка потерял. Вот бабе Варе и надумал отдать найденную иконку — не нужна ей будет, пусть выбросит.

Домой возвращался через тот же парк, снова присел на скамейку недалеко от песочницы, но теперь уже вытряхнуть камешек, угодивший в туфлю. Иконку положил рядом с собой. Какой-то мужчина, толстый, с усами, остановился перед ним. Постоял, разглядывая иконку, спросил:

— Откуда это у тебя?

— Нашел. — На всякий случай добавил: — А что?

— Где нашел?

Это уже не понравилось.

— Вам какая разница?

— И все-таки, — не отставал усатый.

Мог бы и не отвечать, не обязан был перед ним отчитываться, но не захотел обострять.

— Ну, в доме разбомбленном, а что?

— И что ты собираешься с ней делать?

— Ничего! — Поднялся, чтобы уйти, но тот придержал его за рукав:

— Если ничего, давай я куплю.

— Купите? — не поверил.

— Куплю. Сколько ты за нее хочешь?

Вопрос был на засыпку. Сколько может стоить эта старая деревяшка? Если б новая была, с хорошими цветными красками, тогда б другое дело.

— Сто рублей тебе хватит? — От усатого не укрылось его замешательство.

— Сто рублей?

— Сто.

Сначала показалось, что этот странный дядечка разыгрывает его. Уставился на него во все глаза. Нет, вроде бы не шутит.

— Х-хватит, — стал вдруг заикаться.

Усатый вынул из кармана бумажник, отсчитал десять червонцев:

— Держи…

И еще Валентин Аркадьевич вспомнил, что сорок рублей отдал маме. Сказал, что нашел на улице. Очень кстати пришлось, накануне вечером слышал, как мама с тетей Полей вздыхали, что не дотянуть им до получки. Десятку оставил себе. А вот на что ее потратил, в памяти конечно же не сохранилось…




Комментарии — 0

Добавить комментарий



Тексты автора


Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.