ТРИ ДНЯ ЗАКОНА

(Повесть)

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Оставить комментарий

Лида подивилась его столь раннему появлению, пошутила, не выгнала ли его из дому за какую-то провинность жена. Два года подряд ей не удавалось поступить в медицинский институт, закончила курсы машинисток, но ни дня не работала, пока не взял ее дядя Валя. Взял на беду не только для себя, но и для всех в поликлинике — держалась с ними Лида так, будто она если и не первое здесь лицо, то по крайней мере второе. И Воскобойников, под настроение, впервые решился поставить на место вздорную девчонку. Сказал, чтобы много себе не позволяла, не зарывалась, и вообще он ее работой не доволен, а в приемной и в его кабинете всегда пылища и порядка нет.

Она, уж никак не ожидавшая такого от дяди Вали, выпучила глаза, несколько секунд пялилась на него в надежде, что и он пошутил, затем тоненько всхлипнула и убежала. Воскобойников же сразу пожалел, что сорвал на ней дурное настроение, и, конечно же, именно так наверняка расценила Лида его выволочку. День начинался скверно и обещал, как почти всегда это бывает, соответственно и продлиться.

Но опасения оказались напрасными. Строжайшая комиссия, которой попугивали Воскобойникова уже целую неделю, представлена была одним человеком. И человек этот был инспектор Богатырев Иван Иванович, добрый десяток лет назад оформивший пенсию и с незапамятных времен осевший в горздраве. Как нередко это бывает, фамилии своей он не соответствовал — маленький, сухонький, с бесцветным пушком на пятнистом черепе. То ли по случаю летних отпусков не удалось собрать нужный состав, то ли смирилось городское начальство с бесперспективностью борьбы с хиревшей и нищавшей год от года медициной. Воскобойников давно и хорошо знал Ивана Ивановича, был с ним в добрых отношениях. Всем известна была и слабинка его: инспектор Богатырев был большой охотник не только основательно выпить, но и не менее основательно закусить. Не однажды бывало, что инспекторские бдения Ивана Ивановича на полдня прерывались обильным застольем. А от медицинских проблем удавалось порой надолго уйти, заговорив с Иваном Ивановичем о его фронтовых подвигах. Богатырев работал хирургом в полевом госпитале, побывал в крутых переделках и рассказывать об этом мог бесконечно, были бы слушатели. Разомлевал, и большинство отмеченных им недостатков сопровождалось в акте обследования спасительной записью «устранены в рабочем порядке». А если угощение было особенно ему по вкусу, а выпивка щедрой и качественной, об акте вообще можно было не печалиться.

Старшая сестра поликлиники, Никаноровна, правая рука Воскобойникова, тоже фронтовичка и в тех же серьезных уже годах, но еще крепкая и расторопная, дело свое знала. И не только по части медицины. По умению приветить любое начальство ей вообще не было равных. И врасплох ее не застать. Для таких случаев у нее всегда наготове были красивая посуда, бутылки с горячительными и прохладительными напитками, конфетные коробки и прочие вкусности длительного хранения. А особо высоких гостей Никаноровна потчевала обедом, самолично ею дома приготовленным. Кулинарка она была не менее талантливая.

Не тайной было для Воскобойникова, что для этих приемов изымаются старшей сестрой денежки из скудной зарплаты тихо роптавших врачей, но закрывал на это глаза — не мог же он, оправдывал себя, при всем желании платить за все из своего кармана. Но ведь и не покормить очередную комиссию, целый день не покидавшую поликлинику, нельзя, вопрос этот даже обсуждению не подлежал. Как и понятно было всем проверяющим, что деньги на это не в огороде растут — сами не раз в таком же положении оказывались, по тем же законам жили. Разве что другого уровня приходили к ним проверяющие и возможности у них были не чета поликлиническим. Непонятно лишь было, где и как умудряется Никаноровна разжиться продуктами, которых в магазинах днем с огнем не сыщешь.

Никаноровна и сейчас готова была встретить ревизоров во всеоружии, пришла к Воскобойникову утром, по-военному четко доложила о проделанной работе, поинтересовалась, может ли заявиться сюда больше трех человек. Сошлись на том, что вряд ли, и оба приятно удивились, когда пожаловал к ним всего лишь Иван Иванович. Уж его-то одного заготовленными Никаноровной припасами можно было ублажать с утра до вечера. Одним словом, день этот сложился не худо, Богатырев ни к чему особо не придирался, славно пообедали в кабинете главного врача, после чего ревизия вообще превратилась в формальность. И расставаясь в конце дня у поликлинического «Москвича», призванного отвезти ощутимо захмелевшего уже инспектора домой, даже обнялись на прощанье. Воскобойников, умудренно старавшийся пить по возможности меньше, чтобы ни на секунду не терять бдительности, был, что называется, ни в одном глазу, разве что заметно повеселел. Немного подпортила настроение Лида, весь день демонстративно обиженная и неприступная, доложившая, что все время звонит Закон.

— Я ему говорила, что у вас комиссия и вы к телефону подойти не можете, а дружок ваш все равно трезвонит, будто не понимает.

Два вывода лежали на поверхности. От Леньки сегодня ему не избавиться. И второй — не менее прискорбный: Лида выдала себя, опрометчиво назвав Леньку его дружком. Значит, подслушивала их вчерашний разговор. Воскобойников и раньше подозревал, что грешит она этим делом, не кладя секретарскую трубку, сейчас же получил возможность окончательно убедиться. Но главный сюрприз поджидал Воскобойникова, когда трогательно махал он вслед увозящему Богатырева «Москвичу». На другой стороне улицы стоял и тоже приветственно вздымал руку Ленька Закон.

Ленька перебежал дорогу, теперь Воскобойников погрузился в другие объятия, более пылкие.

— Этот старый мухомор и есть та важная комиссия, из-за которой ты ни свет ни заря из дому умчался? — спросил Ленька, отстраняясь и душевно глядя на него. — Не заскучал тут без меня?

И не дождавшись ответа, заговорил о том, что никак не мог дозвониться, вредина секретарша отказывалась их соединить, хоть и доказывал ей, что они старые дружки и главный врач, как бы ни был занят, обязательно трубку возьмет. И что не простил бы он себе, не побывав в поликлинике, которой заправляет Валёк, не поглядев на его хозяйство. Вернется, всем расскажет, каким большим медицинским начальником заделался Валёк, той же Наташке, к примеру. Единственное, что несколько утешило Воскобойникова сейчас — к Лиде он был несправедлив, разговор она не подслушивала, Ленька сам ей о дружке сказал.

— Так что давай, веди, показывай, — хлопнул Ленька Воскобойникова по плечу. И вдруг залился смехом: — А ты помнишь, какую кликуху тебе во дворе прилепили? Мухобойка! Толян Кидала расстарался, тебя же раньше Воскобойкой по фамилии звали, Мухобойку Толян придумал. Это когда соседка твоя, зараза, с мухобойкой за тобой по двору гонялась! Эх, знали б мы все тогда, кем этот Мухобойка станет! Что ты! Ты Толяна помнишь?

* * *

Вспомнил, когда Ленька назвал его. И фамилию Толяна вспомнил — Кидальников, потому и Кидала. Большинство прозвищ отпочковывались от фамилий, было это в порядке вещей, никому и в голову не приходило обижаться. Только у Леньки не было прозвища, ему одной фамилии хватало. Но это «Мухобойка», о котором он напрочь позабыл и напомнил сейчас Ленька, немало кровушки ему попортило. Языкатого Толяна и раньше недолюбливал, а после того, как припечатал тот к нему этого Мухобойку, тут же всеми во дворе подхваченную, откровенно возненавидел. И каждый раз, когда кто-нибудь так окликал, особенно при девчонках, тихо злился. Сопротивляться не имело смысла — знал он, что тогда лишь с удвоенным энтузиазмом станут дразнить его этим ненавистным прозвищем. Повезло еще, что до школы оно не докатилось, а то бы и там запросто могло укорениться. Как повезло и в том, что отравляло жизнь недолго — месяца через два навсегда уехал из Киева.

А причиной всему послужил двоюродный брат. Миша был на четыре года старше, отношения между ними складывались непросто. Верней сказать, их и отношениями-то нельзя было назвать, ближе всего — вынужденное сосуществование. Полная противоположность сестрам-мамам, души друг в дружке не чаявшим. Миша вообще, как говаривали обе мамы, был «не от мира сего». Всегда погруженный в себя, никого близко не подпускавший к своим делам и мыслям, редкостный молчун, он стоически терпел, точней не скажешь, пребывание в их маленькой комнатке тети и брата. Брата к тому же говорливого и непоседливого, отобравшего у него половину узкого топчана. Особенно недовольствовал он, когда по радио транслировали футбольный матч. Это радио — висевшая на стене большая, плотной черной бумагой обтянутая тарелка, более всего досаждала Мише. И если бы не звучала время от времени из нее любимая им оперная или классическая музыка, Миша наверняка предпочел бы, чтобы вообще сгинула куда-нибудь ненавистная ему тарахтелка.

Валёк искренне тогда недоумевал, как могут кому-то нравиться эти бессмысленные хаотичные звуки, называемые почему-то классической музыкой, оперная еще куда ни шло. В той же мере Миша презирал брата за любовь к плебейскому футболу. А Валёк обожал футбол, страстно болел за киевское «Динамо», заполнял турнирную таблицу и каждую такую передачу ждал с нетерпением. Пусть многим нынешним покажется абсурдным, что можно слушать футбол по радио, но в те поры было это одним из самых больших удовольствий. И Валёк замирал, весь обратившись в слух, когда сквозь досаждавшее потрескивание пробивался из тарелки мятный тенорок бессменного футбольного комментатора Вадима Синявского:

— Внимание, говорит Москва! Наш микрофон установлен на Центральном стадионе «Динамо»…

К счастью, футбольные матчи транслировались в основном по воскресеньям, когда обе мамы были дома, защищали младшего, а то бы Миша тут же выдернул бы вилку из розетки. Чаще всего он протестующе уходил, хлопая за собой дверью. Миша, не тайна ни для кого, хотел стать писателем и почти все свободное время кропал что-то в толстой тетрадке, сшитой им же из нескольких тонких ученических. Что он там писал, никто не знал, и горе тому — это все в квартире тоже знали, — кто рискнул бы хоть дотронуться до этой тетрадки, хранимой Мишей в единственном запиравшемся на ключ ящике. Но однажды, когда забыл Миша в ящике ключ, Валёк сумел заглянуть в нее. Это были стихи. Он даже запомнил несколько строчек на раскрытой наугад странице:

Твои глаза — бездонный черный омут,

Твоя ладонь — все тайны мирозданья…

Совершенно невозможно было вообразить, что сочинить такое мог «не от мира сего» Миша. Равно как и нельзя было постичь, какая может быть связь между ладонью и мирозданьем. У Миши и друзья были под стать ему — такие же смурные. О чем они говорят, редко удавалось подслушать, обычно Миша бесцеремонно его выпроваживал. Писателем Миша не стал, но стал довольно известным журналистом, уехал в Москву, Воскобойникову нередко попадались его статьи, толково написанные. Изредка виделись, когда Воскобойников бывал в Москве, но родственной близости так и не возникло. Возможно, потому еще, что был Миша ярым антисталинистом и хаял все советское. Воскобойников тоже к Сталину никаких симпатий не питал, но пребывал до последнего времени в заблуждении, что беда страны — в преждевременной кончине Ленина. Поживи Владимир Ильич еще хотя бы десяток лет — все сложилось бы по-другому. А Миша безнадежно вздыхал и смотрел на него так же, как много лет назад, когда непутевый младший брат самозабвенно приникал ухом к бормочущей тарелке…




Комментарии — 0

Добавить комментарий



Тексты автора


Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.