В ПРОЩАНЬИ И В ПРОЩЕНЬИ

(Повести и рассказы)

В ПРОЩАНЬИ И В ПРОЩЕНЬИ…

Оставить комментарий

Ах, какая это редкость и прелесть — талантливый человек! Не гениальный писатель, не хирург «от бога», не великий математик или пианист-виртуоз, а талантливый ЧЕЛОВЕК, который просто украшает мир своим присутствием. От него исходит особый свет — иной раз житейской мудрости, в другом случае — всесогревающей доброты, а то просто гармонии и равновесия. Он входит в дом, и все озаряется солнцем. Он идет по улице — ему невольно оглядываются вслед. Он разговаривает — все слушают с упоением. За какое бы дело он ни взялся — все удается, все получается с блеском. Он вкусно готовит, аппетитно ест, ловко моет пол, вдохновенно занимает гостей, великолепно белит потолки и азартно играет в крокет — даже если все это приходится делать впервые. Он надевает шляпу, она сидит на нем как влитая. Но впору придется и картуз, а если случится — то и корона. Такими людьми были и моя бабушка, и ее брат, Нюсин отец, и сама Нюся. Поэтому так хорошо усвоила она теткины уроки, что была врожденно талантлива, переимчива, наклонна к впитыванию всего хорошего, полезного.

Но в чем-то Нюся превосходила свою наставницу и воспитательницу — отсюда это невольное бабушкино восхищение. Ее красота, изящество, музыкальность, переменчивость, способность радоваться жизни перехлестывали через ту отметку, к которой хотела бы нас всех направить бабушка и до которой мать и я не добирались. Это потому, что в Нюсиных жилах текла еще и кровь очаровательной, взбалмошной и несчастной Шурочки Черновой!

* * *

Вот до чего я довспоминалась! Конечно, не все в моей голове возникло и прокручивалось так гладко и последовательно. Вдруг откуда-то появляется полутемный, еле ползущий трамвай. На нем мы возвращаемся поздним вечером с мамой и бабушкой от Ковалевых, Нюсиных свекров. Я задремываю на жесткой скамейке, просыпаясь от толчков и скрежета на остановках и поворотах. Мне, пятилетней, кажется, что поездка длится часами. А в действительности ехали всего пять остановок… Когда деревья были большими…

И само гостевание было бесконечным и скучным: пили чай, взрослые говорили о здоровье, учебе Андрея, каких-то неприятностях. Это были настоящие родственные визиты — встречались сваты. Моя бабушка воплощала в одном лице покойную Шурочку Чернову и сидевшего в тюрьме «за халатность» дедушку Мишу — Нюсиных родителей.

Я ужасно томилась этими застольями. Тем более что Нюся оказывалась здесь совсем другая, стушевавшаяся, не склонная к игре и шуткам. Иногда мною занималась младшая сестра Андрея, Лена, рисовала кудрявых, похожих на нее кукол: губки бантиком, глаза — плошки. Я увозила эти рисунки домой и любовалась ими многие дни, пока листки не разлохмачивались.

Если же Лены не было дома, то я выпрашивала у мамы монетку и бежала через дорогу в аптеку купить коричневые горошинки «сен-сен», прообраз сегодняшнего «Дирола». Пакетик стоил три копейки, его должно было хватить человеку с дурным запахом изо рта на день-два. Но я, как и все довоенные дети, не избалованная настоящими конфетами, съедала «сен-сен» в два-три приема. Маленькая горсть сушеной лакрицы с примесью сахара и еще чего-то медленно растворялась во рту, оставляя странный, но приятный вкус.

А то я устраивала себе развлечение в Ковалевской подворотне. Спустившись по деревянной лестнице со второго этажа (окна их квартиры выходили на улицу, и меня никто не мог отследить), я подбиралась к массивным двустворчатым воротам. Их удерживал в закрытом состоянии мощный полутораметровый железный крюк, а проходили жильцы через калитку. Меня манил именно крюк. Если встать на цыпочки, обхватить его пальцами, повиснув, раскачаться и кинуть вперед и вверх тело, то удавалось просунуть ноги между рук. Теперь было два варианта: повисеть на подколенках вниз головой, отпустив руки, или, продолжая проталкивать ноги за спину, вывернуться наизнанку и спрыгнуть, успев в последнюю секунду разжать пальцы. А можно было выполнить оба фокуса последовательно и почувствовать себя вдвойне ловкой и сильной. Особая прелесть состояла в том, чтобы никому о своих подвигах не рассказывать: сама себе и актер, и зритель, и чемпион, и арбитр. Когда после войны я затаскивала Витюшку на этот крюк, то хотела сделать его сопричастным к моим дошкольным радостям.

…Вот сколько хлама вытряхнул из чуланов моей памяти телесюжет про новосибирского генерала!

* * *

…Дни шли за днями. Я продолжала жить заботами девяносто шестого года. Сходила к внукам в гимназию на «родительскую субботу». Отнесла в химчистку трикотажный костюм дочери. Свозила кота Чарлика к ветеринару, после чего почти вылечила его от ушных клещей. «Проголосовала сердцем» против Зюганова, чтобы потом четыре года краснеть за Ельцина. Съездила на книжную ярмарку в «Олимпийский» и выходила там трехтомник Довлатова. Впервые в жизни посетила Ваганьковское кладбище и, однако же, разыскала там могилу своих прадеда и бабушки по отцу. Да всех дел и не перечислишь!

А между тем растревоженная воспоминаниями душа томилась, что-то там царапало, болело: то ли обида, то ли вина. И я вдруг позвонила в Новосибирск близкой подруге: узнай, пожалуйста, имя, отчество и год рождения командующего Западно-Сибирским военным округом.

Зачем? Что бы я стала делать с полученной информацией? Даже подтверждающей мою догадку?

Но в голове теперь неостановимо работала какая-то машинка, собирая по крупинкам не только смутные всплески детских ощущений, но и крохи объективных знаний, какие-то факты бабушкиной, Нюсиной, моей биографий.

В каком году перестала появляться у нас Нюся до войны? В тридцать девятом? Когда Андрей окончил танковую школу и они уехали в Читу? И память о двоюродной тетушке быстро подернулась в моем детском куцем мозгу туманом. Долетали до шестилетних ушей разговоры о том, что Нюся родила в Чите мертвого ребенка. А через некоторое время — живого. Пришла в письме фотография младенца в одеяльце и чепчике, с вытаращенными глазами — это был будущий командующий ЗапСибВО (если это он). Что-то собирали, что-то отправляли, какие-то посылки. Вздыхали: какой там жуткий климат! Бедная Нюська!

Но тут закрутила нас война, смяла в своей мясорубке. Умудрились хлебнуть и эвакуации, и бомбежек, и оккупации. Чудом избежали смерти в те дни, когда ее приняли бабушкины сестра и парализованный брат, Нюсин отец. И пока весь этот смерч нес нас, вспоминали о Нюсе только с облегчением: хорошо, что оказалась так далеко от линии фронта! Теперь-то я представляю, что она там хлебнула, в Чите, одна с маленьким ребенком!

* * *

Как раз в эти военные годы, когда в школу я практически не ходила, когда магазины и рынки пустовали и обедов никто не готовил, в длинные голодные вечера, когда все книги были зачитаны до дыр, бабушка приоткрывала передо мной то одну, то другую страницу своей пестрой жизни.

До чего же обожают дети рассказы про то, как были маленькими мама, папа, дядя, тетя и тем более бабушка и дедушка! Какие-то незначительные эпизоды из прошлого взрослых становятся хрестоматийными, приобретают оттенок непреложности, характеризуют старших в глазах малышей лучше, чем нынешний социальный статус, служебное положение. Я всю жизнь твердо была убеждена, что порок сердца у моей мамы — результат игры в «Чью душу желаете?». Знаете эту игру? Две шеренги, взявшись за руки, стоят друг против друга и выкликают: «Чью душу желаете?» Пожелали десятилетнюю Леночку, которую все любили и договорились пропустить. А она, в неведении, разогналась изо всей силы, сквозь разомкнутые руки влетела головой в стену и потеряла сознание. Испуганные дети отливали ее холодной водой и якобы простудили до ревмокардита.

Одну и ту же историю можно рассказывать бесконечно, детям не надоедает. Наоборот, они рады, что все повторяется вплоть до мелочей, огорчаются, если выпадают или меняются какие-нибудь детали. Так с упоением я слушала про черную курицу, которая в Елисаветполе (первое место бабушкиной службы) стучала по утрам клювом в окно; ее впускали, она залезала в духовку и несла там яичко. Просыпался маленький Юрик, бабушкин сын, и спрашивал: «Куля была?» — «Была». — «Яичко снесла?» — «Снесла». И он тут же съедал свежее яйцо всмятку. А потом курица заквохтала, и ей подсунули одиннадцать утиных яиц. И была классическая история с плаванием утят в пруду и беганьем обезумевшей курицы по берегу. Конец у нее оказался драматическим: на ночь курица взлетала на дерево, а утята устраивались под ним. Ночью пришел шакал и передушил весь выводок. Как горько плакал утром маленький Юрик! И вдруг услышал чей-то голосок: тю-тю-тю. И из лопухов выбрался, припадая на прокусанную лапку, утенок. Он так и остался хромым, получил прозвище Тютька и ночевал с тех пор в доме.

Как я гневалась, когда бабушка рассказывала, что утят было десять. «Одиннадцать!» — кричала я. Или она забывала — на левую или на правую ногу хромал Тютька.

Ну, это байки для маленькой девочки. Их, кстати, потом с удовольствием слушали в моем пересказе мои маленькие дети, а потом и маленькие внуки. Внучка-москвичка только никак не могла понять: откуда во дворе взялся шакал?




Комментарии — 0

Добавить комментарий



Тексты автора


Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.