В ПРОЩАНЬИ И В ПРОЩЕНЬИ

(Повести и рассказы)

СТАРУХИ

Оставить комментарий

Если в дни стирки Степановна дарила мне чудо радости, то в дни генеральных уборок — чудо красоты.

Нет-нет, при самой уборке я ни в коем случае не присутствовала. У меня в детстве, в юности и даже в молодости (пока не пришлось регулярно убирать самой) вид сдвинутой мебели, разбросанных вещей, тряпок, инструментов, всего этого хаоса, который воцаряется во время ремонта или генеральной уборки на месте вчерашней гармонии, вызывал настоящую депрессию. Я слишком привыкла к идеальному порядку, который блюла в доме бабушка, бывшая операционная сестра. И вот стоило ей и Степановне начать выковыривать из рам замазку или обметать паутину, как я ускользала во двор.

В теплое время можно было весь день восхитительно проболтаться на воздухе с подружками, забежав на минуточку на бабушкин крик из окна за тарелкой вчерашнего супа. Если же убирали к октябрьским праздникам или к Новому году, то на пару часов я оказывалась в квартире Милочки Уманской, хорошенькой кудрявой девочки, к которой я относилась как к произведению искусства. И квартира ее родителей воспринималась мною как нечто предназначенное для созерцания и изучения, а не для жизни. Необыкновенен был пол — он состоял из дощечек разного оттенка, уложенных елочкой. Темно-красные портьеры на окнах были прихвачены медными кольцами. В спальне висел тоже темно-красный, очень мягкий на ощупь ковер. Но самой удивительной казалась большая картина в столовой. Она была обрамлена сияющим багетом и изображала комнату, убранную так же, как и квартира Уманских: тяжелые портьеры, круглый стол, покрытый бахромчатой скатертью, много темного золота и широко распахнутое окно, сложенное из разноцветных кусков стекла, заключенных в толстую раму. Прямо к окну подплывал громадный парусник. В комнате же расположились трое: высокий негр, совсем непохожий своим богатым нарядом на дядюшку Тома из уже известной мне хижины, белокурая и кудрявая, как Милочка, но вполне взрослая девушка и тоже очень расфранченный старик с бородкой. Они смотрели на корабль, и негр что-то им явно рассказывал, поводя руками. Картина была непонятна, но в объяснениях не нуждалась. Она была частью этого условного мира.

Но вот день близился к концу, и я возвращалась домой. Еще успевала застать Степановну в прихожей, пообниматься и пошушукаться с ней. А потом вступала в комнаты. Какое превращение! Обычно тусклые, серые деревянные полы блестели остатками влаги, особенно там, где сохранилось немного краски. Дополнительную красоту полу придавали сырые темные щели, которые делили пространство на широкие ровные полосы. Только сегодня я задумываюсь о происхождении не этих щелей (просто плохо сколоченные доски), а скопления земли в них, с особым запахом сада после дождя (в подростковом возрасте я охотно вызывалась мыть полы, специально чтобы подышать этим запахом).

Но главным чудом были, конечно, окна. Рамы — белоснежно-голубоватые. А стекол — так их просто не существовало! Казалось, что синие сумерки вливаются в комнату между переплетами окон беспрепятственно. Нет, преграда была — марлевые, туго накрахмаленные, повисшие без опоры в воздухе занавески с красивой бабушкиной мережкой. Сияние, исходившее от наших вымытых окон, казалось мне в сто раз прекраснее сияния позолоченного багета в квартире моей подружки.

* * *

Началась война, и жизнь приобрела совершенно иное качество. Она теперь состояла из сплошных катастроф. На каждом шагу возникали экстремальные ситуации, и мои взрослые искали такой же экстремальный из них выход. Но тут появлялась наша «фея Берилюна» в ее невзрачном воплощении, и проблема разрешалась, причем совершенно буднично.

Как только на Ростов упали первые бомбы, роль Степановны в нашем доме заметно переменилась: из исполнителя она превратилась в покровителя, опекуна.

Степановна и так никогда не была в приниженном, подчиненном положении у своих нанимателей. Бабушке и маме она говорила «ты», называла «Акимовна» и «Лена», имела на все свои твердые взгляды и резоны, и хотя всегда была готова обсудить встречные предложения, но на равных началах. Теперь же в ее советах появился оттенок непререкаемости, и мать с бабушкой сплошь и рядом им следовали. И с пользой для дела.

Когда все соседи бегали по сигналу воздушной тревоги в свежие мелкие щели на Пушкинской (непонятно, как они могли уберечь от бомбы?), Степановна предложила отсиживаться в подвале ее барака, который к тому же находился в соседнем дворе. Кстати, пока мы сидели в подвале, она спокойненько занимала под дверью хлебного магазина очередь за неизвестно откуда «выброшенной» халвой, после отбоя оказывалась самой первой, и вечером мы уже пили чай с этой самой халвой.

Степановна помогала нам собираться в эвакуацию, и это по ее совету мама взяла с собой «приклад» к зимнему пальто: цигейковый воротник, подкладку и темно-синий ватин. Купить «верх» и сшить пальто помешала война, и бабушка упорно отказывалась упаковывать бесполезный «приклад». Между тем воротник в эвакуации на что-то удачно поменяли, а из ватина нарезали три больших квадрата, и, сложенные вдвое, они превратились в головные платки и спасали нас от тридцатиградусных морозов не хуже пуховых. Как нам завидовали все ростовчане из маминого эвакогоспиталя, попавшие, как и мы, в Вологду вместо Ташкента, но в фетровых шляпках и беретках!

Когда весной сорок второго мы легкомысленно вернулись из эвакуации (бабушка всю жизнь ненавидела моего отчима, справедливо считая, что именно к нему рвалась мать в Ростов из Вологды), Степановна, конечно, оказалась тут как тут, скребла и мыла вместе с мамой и бабушкой квартиру, наводила порядок. Но это пока еще были взаимоотношения почти традиционные. Совсем новые начались с внезапной, как снег на голову и поэтому особенно страшной, второй немецкой оккупацией.

Начнем с того, что ночью двадцать второго июля мы пытались под бомбами уйти из города вместе с отступающими частями. Переправу уже разбили, и красноармейцы, выкидывая винтовки и вещевые мешки, прыгали в Дон. Бомбы падали неподалеку, но казалось, что каждая летит именно в нас. Бросив все наши вещи на подводе, мы спрятались в погребе у добрых людей. Когда светопреставление окончилось и город на целый день оказался тихим и пустым, никаких подвод и вещей возле переправы не оказалось (не перевелись на Руси смельчаки!), и мы вернулись домой в чем стояли. И тут Степановна немедленно выручила какими-то старыми простынями, которые и стелили, и трусики из них кроили.

Позже проблема одежды и белья частично разрешилась, правда совершенно трагическим способом. Уходя одиннадцатого августа в душегубки, нам отдали кое-какие вещи бабушкина сестра и семья Брандеров. Оставляли «на сохранение». Верили ли они в эту версию сами? Вещи, хотя возвращать их было некому, хранили долго. Потом нужда оказалась сильнее щепетильности.

Но надвигалась другая беда, более страшная, чем отсутствие сменного белья; и спасения от нее не могла подсказать даже Степановна. Бабушкина национальность. Правда, крещенная перед венчанием с дедом, она носила русские имя, отчество и фамилию, а в советском паспорте «православное вероисповедание» превратилось в русскую национальность. Но истина была написана на бабушкином лице, удостоверялась особой выразительностью карих глаз и семитским рисунком носа. Кроме того, до войны из бабушкиной национальной принадлежности не делалось тайны, и были основания опасаться, что кто-нибудь из соседей захочет выслужиться перед немцами. Такие случаи нам были известны не понаслышке. Когда магистрат расклеил по городу соответствующие обращения «Ко всем жидам города Ростова», соседка моей двоюродной бабушки Лиды, сухонькая, набожная Надежда Егоровна, которую бабушка Лида каждую зиму спасала банками от бронхитов, встала на ее пороге и отчеканила:

— Попробуйте только не зарегистрироваться. Я сама о вас сообщу.

Моя бабушка такого не слыхала, но Ксеня Гриценко с третьего этажа, одолжив у нас мясорубку и не вернув ее, на бабушкин упрек, усмехаясь, ответила:

— Ну, что ж, пожалуйтесь немцам, что я у вас мясорубку украла. А Валька Дудченко, пятнадцатилетняя смуглянка, кумир всех младших девчонок нашего двора, которую мы за красоту называли то «Вишней», то «Лентой», скучая в пустой родительской квартире (отец с матерью стремительно эвакуировались в последнюю минуту с заводом, а Валька застряла с другими старшеклассниками на уборке), зазывала меня к себе и, уставившись своими пронзительными цыганскими глазами, спрашивала бархатным голоском:

— Так твоя бабушка жидовка или нет?

Было решено, что бабушке нельзя выходить из квартиры. Стук для «своих», в том числе Степановны, разработали: три раза по три с перерывом. Бабушка сложила в тумбочку возле кровати коробочку со шприцем и ампулу с морфием. «Нет уж, мучиться я не буду», — заявила она. Для меня тоже существовала инструкция: если за взрослыми «придут», то, пока будут стучать, выламывать дверь, я должна выпрыгнуть из окна спальни на улицу (у нас был полуторный, или, по-благородному, «бельэтаж», а дом наш ростовские конструктивисты спроектировали такой причудливой гармошкой, что никакие немцы не определили бы, где находятся уличные окна нашей квартиры, если бы вздумали устроить засаду). А оказавшись на улице, я должна была мчаться к Степановне, которая принимала самое активное участие в разработке этих вполне кинематографических планов. Впрочем, если бы, не приведи господи, вытянулась эта страшная карта, то не исключено, что удалось бы разыграть этот наивный умозрительный сценарий — настолько непредсказуема жизнь. В ней случается все, и фантастическое ничуть не реже реального.




Комментарии — 0

Добавить комментарий



Тексты автора


Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.