В ПРОЩАНЬИ И В ПРОЩЕНЬИ

(Повести и рассказы)

СТАРУХИ

Оставить комментарий

СТАРУХИ

Двойной портрет

Уметь быть старым — это искусство,

которым владеют лишь немногие.

Франсуа де Ларошфуко

На склоне лет становишься дальнозорким. Я имею в виду не только зрение, но и память. Чем дальше от сегодняшнего дня расположено прошлое, тем живее ты вспоминаешь события той жизни, детали быта, людей, давно умерших. Особенно людей. Не обязательно близких. Фигуры прошлого самопроизвольно двигаются в тумане забвения, меняются местами, приближаются, удаляются, оттесняют друг друга, выходят на первый план, а то вдруг исчезают, казалось бы, совсем. Но какая-то струна звенит-звенит, тянется в даль, чаще всего в детство.

Бабушка моя к таким внезапно прояснившимся фигурам не относится. Как бы ни узнавала я мир, как бы ни менялись мои взгляды на жизнь вообще и даже оценки личности самой бабушки — она остается все равно в центре моего прошлого. В атмосфере, которую она излучала, формировались все мои идеалы, все представления о жизни, все плюсы и минусы моего миросозерцания. Это истина окончательная и пересмотру не подлежит.

Кстати, все, кто бывал в доме, тоже воспринимали именно бабушку как главное действующее лицо семейной пьесы. Кроме незаурядной натуры бабушка обладала и незаурядной внешностью. Она была воплощением красивой старости. Одухотворенное лицо, свежесть и элегантность даже домашних халатов и прямо-таки осязаемое чувство собственного достоинства придавали ее облику нечто царственное.

Рядом с бабушкой мать могла рассчитывать только на роль статиста. И она ее добросовестно исполняла. Она проигрывала бабушке в красоте, в образованности, в умении себя держать.

Теперь я понимаю, что просто у матери с детства выработалась психология ломовой лошади, а у бабушки, несмотря на ее нищенское происхождение, — психология свободного, самодостаточного человека.

Однако был в нашей жизни человек, который не соглашался с установившейся иерархией. Это — Степановна, наша прачка. Она была с бабушкой уважительна, выполняла любые ее хозяйственные распоряжения, пила с ней жидкий чай с вареньем и обменивалась медной монетой жизненных фактов. Но едва доходило до серьезного — обращалась только к матери, не скрывая глубокого уважения к ней. (Есть разница между уважительностью и уважением?) И дело не в том, что именно мать платила Степановне за работу. Просто жизненный опыт Степановны наделял ее особой зоркостью, которую я могу оценить только сегодня.

Вот как раз Степановна в последние месяцы выступила из глубины моих детских и юношеских впечатлений на передний план. Числилась как фигура эпизодическая, а теперь кажется знаковой. Меня, можно сказать, заклинило: как к заколдованному месту, тянет окунуться в ее мощное, надежное биополе. И сегодня я выдергиваю, выдергиваю из памяти нитки-факты, чтобы выткать портрет, биографию.

Но основа моей ткани редка, полупрозрачна. Я даже фамилии не знаю, даже в имени сомневаюсь. Как-то в рассказе Степановны о собственной жизни промелькнуло адресованное ей обращение — «Ганна». Это деревенское имя, я думаю, подходило молодой, здоровой, уравновешенной женщине. И значит, в паспорте она писалась: Анна Степановна. Но это звучит как-то противоестественно; к той женщине, которую знала я, отношения не имеет. Та настолько полно и точно соответствовала мистическому знаку своему — «Степановна», что в имени и фамилии не нуждалась.

Кстати, и внешность Степановны являлась выражением ее сущности. Она была толстой, особенно в старости. Из-за своего большого веса Степановна двигалась с трудом, слегка раскачиваясь всем телом, как будто это покачивание помогало ей переставлять распухшие ноги. Однако толщина Степановны была особая — не жирная и не круглая, как у современных пожилых южных толстух, затыкающих своими грудями и задницами проходы в городском транспорте. Она была квадратной: могучая ширина почти сравнивалась с ее средним ростом. Но вид сбоку был вполне умеренным — чуть более трети плотного фасада. И дело было не в том, что после пятидесяти Степановна обходилась без лифчиков, а в том, что тело наросло не от жирной и сладкой еды, а от многолетней тяжелой мужицкой работы.

У Степановны было четверо детей и тяжелобольной муж. Всех надо было накормить, одеть, обуть, а мужа еще и лечить от туберкулеза. И Степановна работала. Подрабатывала в порту — там когда-то таскал пудовые мешки муж, и его товарищи принимали время от времени двужильную бабу в артель. Но, как правило, подряжалась Степановна стирать, убирать, надо — так и белить, колоть дрова, да и вообще на любую тяжелую домашнюю работу. До войны на такие услуги был спрос в семьях служащих. Правда, и предложений было достаточно. Но Степановне опасаться конкуренции на рынке поденного труда не приходилось. Ее репутация летела впереди ее неторопливого шага: трудолюбивая, добросовестная, идеально чистоплотная, безупречно честная.

Мама и бабушка, потерпев несколько неудач с прачками, наконец-то обрели душевный и бытовой комфорт со Степановной. Я же получила в ее лице целое событие в жизни, своеобразный праздник.

Погружаюсь в прошедшее и уясняю: нет, даже та маленькая девочка не воспринимала Степановну как эпизодический персонаж. Кем же она была для меня? Как бы определить поточнее? Ну, бабушка была государыней, несущей милость и кару, блага и пищу, духовную и телесную, свет благоволения и туман неудовольствия. А Степановна?.. Фея, да-да, фея! Но не благоухающая юная фея Сирени, не великосветская фея-крестная из «Золушки», а фея Берилюна из «Синей птицы», о которой, правда, я узнала только в двенадцать лет, посетив МХАТ. Вернее, ее повседневная ипостась — соседка Берлинго — в будничном поношенном наряде, с будничной внешностью, но с волшебной способностью одухотворять обычные вещи.

Ее чудесные появления происходили два-три раза в месяц. Степановна стучала в дверь рано утром, и я, едва заслышав ее голос, скатывалась с кроватки, неслась навстречу, тыкалась лицом в твердый живот (до войны она еще не была тучной), хватала за широкие кисти, распухшие пальцы, покрытые неистребимым белым налетом щелока, и тянула в комнаты:

— Степановна, посмотри, какой у меня заводной поросенок! На скрипочке играет! — или: — Какой парашют — сам летает! — или: — Иди, я тебе покажу новую книжку про Буратино!

Надо отдать должное бабушке — она никогда не вмешивалась в наши сердечные дела, не разрушала их хозяйским окриком. Степановна сама все регулировала:

— Погодь, зараз белье замочу, печку растоплю, и будем играть.

Они с бабушкой принимались за работу, сортировали белье: простыни, наволочки, белые кальсоны Юрия — маминого младшего брата, который жил с нами, — отдельно, сорочки мамы и бабушки — отдельно, мои вещички, платья наших женщин — в особую кучу. Я с любопытством наблюдала. Самая интересная процедура — разжигание плиты. В доме было паровое отопление, и огонь разводили только по случаю стирки. Откуда брались дрова — не знаю. Колола же их Степановна возле подъезда нашего многоэтажного дома, как будто под порогом барака или хаты: ловко тюкала по полешкам сверху, рубила поперек, отделяла щепу. Когда дрова с помощью бумаги загорались и Степановна взгромождала на плиту тяжелую сизую выварку, наступал перерыв, и мы могли осмотреть мои новые игрушки.

В Степановне была чудесная черта, которой мне не хватало в родных, — она восхищалась неожиданными свойствами новых игрушек не меньше, а может быть, больше меня.

— А яка ж на нем шляпа, — говорила она про заводного поросенка. — Ты глянь — и лента на шляпе! А ботинки якие блескучие!

Но вот антракт в спектакле под названием «большая стирка» кончался, и Степановна с бабушкой опять толпились в тесной кухне в клубах пара, в запахе мыла и мокрой ткани. Бабушка чистила овощи, варила обед. Степановна что-то приподнимала в лохани, шлепала, терла на доске, хлюпала тазом над раковиной. А ведь мы еще не получили с ней главного удовольствия. Я канючила:

— Степановна, а когда в лото будем? Ну, Степановна, пожалуйста…

— А як же стирка?

— Пусть бабушка стирает. А ты иди ко мне…

— Сейчас, дытына, сейчас. Вот трошки дотру и приду.

Этот счастливый момент наступал за полчаса до обеда. Пока бабушка резала хлеб, расставляла тарелки на слегка облысевшей зеленой клеенке, мы раскладывали на диване какую-нибудь игру: «Зоологическое лото» или «Цирк». Подпрыгивающий кубик, выкрики цифр, взаимные обвинения в жульничестве, огорчение чуть не до слез, радость выигрыша. Страсти кипели!

Если мы не успевали закончить партию до обеда, то получали дополнительные пятнадцать минут после киселя. Бабушка, посмеиваясь над нами, убирала со стола, мыла в полоскательнице и вытирала посуду.

Уходила Степановна в сумерках, и я провожала ее до ворот. Какое счастье, если у нее оставалась работа еще на завтра!




Комментарии — 0

Добавить комментарий



Тексты автора


Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.