НО У ПРОМЫСЛА ЗАМЫСЕЛ ЕСТЬ

(Сборник стихов)

АПОЛОГЕТ ДУХОВНОЙ СВОБОДЫ (Предисловие Н. Огневой)

К 80-летию Леонида ГРИГОРЬЯНА

Леонид Григорьян — коренной ростовчанин. Блестящий переводчик с французского — именно в переводах Григорьяна читатели-интеллектуалы еще в шестидесятые-семидесятые познакомились с произведениями Альбера Камю, Жана-Поля Сартра. Латинист, эрудит-гуманитарий. На протяжении долгих десятилетий преподавал латынь в Ростовском медицинском институте. На книжных полках Григорьяна-библиофила тома классиков мировой литературы соседствуют с книгами, титульные листы которых украшены автографами известных всей России наших старших современников: Фазиля Искандера, Александра Кушнера, Виталия Сёмина, Сергея Чупринина, Бориса Чичибабина, Инны Лиснянской, Олега Чухонцева… — всех не перечислишь.
Как поэт Леонид Григорьян известен читающей публике с 1966 года. Публикации в журналах «Новый мир», «Дон», «Звезда», «Юность», «Дружба народов», «Литературная Армения», «Знамя», «Нева», «Москва», «Аврора», «Радуга», «Грани» (Германия), «Новый журнал» (США), «Ковчег», «Дети Ра». На счету поэта 16 стихотворных сборников.

Вольнодумец, жизнелюб, конструктивный оппозиционер всему косному, тлетворному, подлинный российский интеллигент по мировоззрению и неустанной заинтересованности в судьбах человечества и страны. Артист в самом широком смысле этого слова, что явственно сказывается в плодотворном и долголетнем литературном творчестве юбиляра: всякая новая журнальная публикация или поэтическая книга Григорьяна — театр одного актёра, моноспектакль, в котором зритель, стремительно увлечённый богатством поэтических интонаций, логичным и представленным в нескольких ракурсах развитием идеи, под влиянием магии искусства вместе с автором всякий раз проживает фрагмент жизни, где в парадоксальном единении развиваются по законам жанра трагедия и фарс, слепляются, не смешиваясь, смех и слёзы. Высокий штиль — и точно, со вкусом подобранные вульгаризмы, неожиданные метафоры — и традиционные классические стихотворные размеры, прозрачные полутона — и обескураживающие контрасты образов… Всё в поэтическом пространстве Григорьяна протекает как и в бытии человеческом, но сконцентрированно, спрессованно до объёма нескольких стихотворных строф, при подробном рассмотрении поражающих изощрённым техническим мастерством, общей культурой письма, способностью автора достоверно выразить в музыке стиха проникновенную интонацию и нюансы душевного состояния.

Независимость и точность поэтического мышления, неприкрытая склонность к «неугождению властям», остроумие, природный артистизм — всё это на фоне царящего в советский период засилья культмассовой пропаганды, подменяющей реальный литпроцесс, позволило этой незаурядной личности стать подлинным духовным лидером в интеллектуальной среде Ростова-на-Дону.

К юбилею Леонида Григорьяна в издательстве «Старые русские» (Ростов-на-Дону) выходит трёхтомник поэта, включающий в себя стихи разных лет и наиболее значимые переводы прозаических произведений французских писателей.

Нина Огнева

ПЕНАТЫ

Как ни верти остервенело руль,
Не сложатся в судьбину анекдоты.
Бесчисленность нулей —
всего лишь нуль,
Поскольку не слагаются пустоты.
И тут не помогают антидоты —
Сентябрь с февралем, апрель, июль.

Твоя пустопорожная страда
Не мечена ни златом, ни булатом.
Ты тычешься бесцельно в никуда,
Как потерявший направленье атом.
И хоть глядишь то магом, то номадом,
Ты только скоморох и тамада.

И все-таки талант твой не зарыт,
И твой удел не требует протеста.
Твой суматошный дом всегда открыт
Для путников с норд-оста и зюйд-веста.
Пускай не бытие, а просто быт,
Не замок, а подобие насеста…

И все-таки доволен ты, пока
То друга обретаешь, то подружку.
Нащупывает в сумерках рука
То кружку, то краюшку, то полушку,
Игрушку, ложку, крошку пирога,
Сережку под подушкой, кошку, стружку.

Тебя от предвкушения знобит.
О нет, не покидай своих орбит!

* * *

Нет, я не продирался чащами,
не изнывал среди пустынь —
Преподавал свою тишайшую
и старомодную латынь.
Стезя без современной фабулы,
лишь имена среди имен.
А также скучные вокабулы
и согласованность времен.
Слова и звуки, отстраненные
от первосути громовой…
Чубы и челочки, склоненные
над неподатливой главой.

Какая горькая идиллия!
Когда трудиться мне пришлось,
дыханье жаркое Вергилия
уже навеки пресеклось.
И, протрубив рожками сиплыми
и скакунами пропыля,
ушли когорты и манипулы
на Елисейские поля.
И как ни погружайся в выдумки
и ни ищи огня в пыли,
а достопамятные римлянки,
кивнув столетиям, ушли.

И ливни размывают здания,
и строят новое века…
Но не сдается рокотание
загубленного языка…
Литое, строгое, певучее
колдует Слово без ключа.
Должно быть, на века раскручена
та апеннинская праща.
Сердца невидимо связуются,
за выдохом приходит вдох.
И, чуть помедлив, согласуется
несогласованность эпох.

И веет Время, опаленное
своей дорогой грозовой,
в чубы и челочки, склоненные
над неподатливой главой…

НОЧНОЕ

Как спокойны в конце ноября
загустевшего неба опара,
ускользающий свет фонаря
и неясный ледок тротуара.
И задворки с примерзшей лузгой,
и скамейки кораблик точеный —
весь притихший пейзаж городской
до рассвета себе посвященный.

Только легонький зуд проводов,
только хлопьев косое паренье,
и молчанье на сотню ладов,
исключающее повторенья.

На сниженье идут потолки,
и, бессильно столы обнимая,
пучеглазо молчат чердаки,
и бессонница руки ломает.

И какой-то случайный мотив,
непонятный и этим прекрасный,
проявляет ночной негатив
поутру на бумаге контрастной.

* * *

С каждым годом живей и свежей
разговор этажей-стеллажей,
излучение каждого тома —
от Платонова и до Платона.
С каждым годом живей и свежей
за окном перелеты стрижей,
теплота и размах мирозданья —
зарожденье, расцвет, увяданье.

Кто-то руку простер над жильем,
осененным прохладой древесной,
расширяя душевный объем
на излете планиды телесной.
Ты пытался судьбу уломать,
но все то, что узлами казалось, —
разошлось, расплелось, развязалось,
и приспела пора — понимать.

* * *

Надо менять свой герб. Впрочем, дело не в гербе.
Надо менять одежку и другой реквизит.
Жизнь уже на ущербе — чеховское «ich sterbe"*
В мире твоем давно сквозь полумрак сквозит.

Надо менять позывные, лозунги и пароли,
Камни, что разметал, горестно собирать.
Надо смириться с тем, что излюбленной роли
До окончанья пьесы все же не доиграть.

Пахнет сосной, стеарином и почему-то корицей.
Надо стирать рубаху и подметать жилье.
Надо взглянуть окрест и, погрустнев, смириться
С тем, что твое родное — более не твое.

Стал отдаленнее друг и безразличней вражина,
Стало уже не нужно мыкаться и спешить.
Кровь твоя запеклась на пружинах режима,
Но ни тебе, ни ему друг без друга не жить.

Слишком долго глядел ты в глухую кромешность,
Слишком долго шептал: Господи не приведи…
Время сменило пульс. Суть проросла сквозь внешность.
Надо смирить гордыню. Надо достойно уйти.

___________________________________
*"Я умираю" — нем.

ЗАМЫСЕЛ

Под конец расхотелось хотеть
Ликовать, воевать, не сдаваться,
Непрерывно о чем-то радеть,
Вовлекать, окликать, отзываться,
Предаваться бесчинной гульбе,
Слыть любимцем, ходить в супостатах.
Все иссякло само по себе.
Не заботясь о вехах и датах.
Расхотелось бездумно хватать
Сласти, радости, хронос и мелос,
Расхотелось запойно читать,
Говорить и писать расхотелось,
Бить поклоны у всех образов
И незнамо куда торопиться…
Да застряла крутая крупица
В перешейке песочных часов.
А внизу-то песчинок не счесть —
Пирамидка готова к пределу.
Но у Промысла замысел есть,
Недоступный скудельному телу.

* * *

Когда б ты ни ушел, спектакль будет длиться
И ты не унесешь с собою ничего.
Все тот же будет фон, события и лица,
И только среди них не будет твоего.
Все так заведено и лишь тебе в новинку,
Но на исходе дней реальность солоней.
На выдохе сожми случайную травинку
И, лоб перекрестив, навек окостеней.
А в комнате твоей уже чужие дышат,
Овечки меж волков и волки меж ягнят.
Они твои стихи бессовестно напишут
И женщину твою стократно соблазнят.
Усердный супостат злорадно фигу кажет,
Ругают не за то и хвалят не за то…

Но что тебе Господь через минуту скажет,
Об этом знает Он и более никто.

* * *

Жить! Начиная с нулевой отметки.
Жить на свету! Без грима и подсветки.
Не по одежке и не по уму —
равновелико сердцу своему.

Жить! Оскользаясь на тропинке бедствий,
не опасаясь роковых последствий.
Жить меж великих и убогих сих.
И заплатить, поскольку «аз вкусих».

Жить так, как заповедано в Начале,
не обольщаясь славой и харчами.
Души не сберегая на потом,
обжить себя, как обживают дом.

Не уронить себя до легкой птахи,
покинувшей тысячелетний кров,
чтобы шнырять в беспамятстве и страхе
по прихоти витийственных ветров.

НАДЕЖДА

Пройдет веков ленивый лемех
там, где запал всего пустей, —
по самой бурной из полемик,
по самой буйной из страстей.
Земля забудет об убытках,
и долгий ряд сановных лиц
не обозначит даже в свитках
хронологических таблиц.

Все будет срыто и замыто,
не разберешь и по складам.
Все будет выжжено. Но мы-то,
но мы-то выживем и там.
Недаром очно и заочно
щадили судьбы и слова,
недаром следовали точно
законам почвы и родства.

Недаром дружбой осенялись
и жили там, где родились,
чужим богам не поклонялись
и в полубоги не рвались…
Нет, мы не думали о чуде,
но на последней полосе —
один из нас вовек пребудет
и в нем соединятся все.

* * *

Татьяне Бек

Кто выключит себя из расхищенья
И будет так запаслив и умен,
Чтоб избежать глухого ощущенья
Часов, текущих в долготу времен?
Кто, размышляя бережно и скудно,
Найдет залог, изобретет предлог
Не слышать, как взывает посекундно
Минувших дней печальный каталог?

Мы ускользаем в омут сновидений,
Приумножаем строки и семью,
Завидуем беспамятству растений,
Бегущему на промысел зверью,
Пустоты заполняем пустяками,
Пока не осенит смятенный дух,
Что горестное чувство утеканья
Присуще нам, как зрение и слух.

* * *

Друзья медлительны.
Враги куда проворней —
Трубят побудку, строятся в каре,
Покамест рассудительный поборник
Буксует, рассуждая о добре…

Презрение подонков закалило.
Востры рога, когда башка бодлива.
Нахрапом, не скрываясь, напролом!
И раз уж не уменьем, так числом!

Тебе глаза песком запорошило.
Глядишь, сощурясь, вдаль из-под руки.
А где-то дружба — многорукий Шива —
И тянется, да руки коротки…

* * *

Метель за окном лютовала,
листва заметала дома.
Погода весь год затмевала
того, кто и сам полутьма.
Сидит он, небрежно одетый,
понурый, небритый давно,
протяжно дымит сигаретой,
в стакан подливает вино.

Глядит за окошко устало
и день вспоминает, когда
любимая лгать перестала,
сбежала незнамо куда.
Любимая лгать перестала,
устала, взяла выходной.
Но с жизнью она совпадала
и сутью была потайной.

Неясно, куда подевалась,
неважно, куда забрела.
Но как с листопадом сливалась!
Но как снегопадом мела!
Была побережьем и летом,
дождями и лесом была.
Она и не знала об этом,
а впрочем, и знать не могла.

Стихами себя не томила,
докучных забот береглась,
глаза сатанински сурьмила,
в любви мимоходом клялась.
Неволила и миловала,
язвила, сводила с ума.
Светила и свет затмевала,
пока не затмилась сама…

* * *

Налегая на кромку стола,
каждый вечер пишу по письму.
Трали-вали… Такие дела…
А какие — и сам не пойму.

Адресаты мои далеки.
Сам не знаю, о чем нашепчу.
Только жму на тугие звонки,
спозаранку в калитки стучу.

Пролетев от жилья до жилья,
отрываю друзей от забот.
Улыбнитесь, друзья, это я,
вертопрах, массовик-пустоболт.

Это я мельтешу и дурю,
то ключом шевелю, то лучом.
Говорю, говорю, говорю…
Нипочем не поймете о чем.

Может быть, о ромашках во рву,
может быть, о подходах к добру.
И о том, что нелепо живу,
и о том, что вовек не умру.

Непонятно? Могу ли ясней:
есть у чуда растяпа-чудак…
О любви? Может быть, и о ней.
О поэзии? Может, и так.

Не выходит — пиши не пиши.
Завлекла болтовня, завела.
Но дела, как всегда, хороши.
Трали-вали… Такие дела.

ПРЕДЗИМНЕЕ

Покуда ты к стихам своим прирос
И с ними жил тепло и неразлучно,
Негаданный ноябрьский мороз
Дома и лица перебрал поштучно.

Покуда ты в окошко не глядел,
Строчил свое, не ведая зазора,
Одышливый и злобствующий дед
Стал, как в былые годы, дальнозорок.

Ты за собой не чувствуешь вины,
И все-таки душа твоя повинна,
Что, сладко продремав, не уловила
Смещенья жизни в сторону зимы.

На сотни верст пустынно и темно.
На все живое нынче спрос особый.
И жгущее последний свет окно —
Не больше чем наглядное пособье.

Ты ждешь чудес, подставил решето,
Чтоб ненароком на страде морозной
Не обратиться с прочими в ничто.
(Что и случится рано или поздно).

ФИНАЛ

Что там, за пределом чахлой пашни?
Котлован для вавилонской башни.
Окрики, стенания, пинки,
Спутались языки-языки…

Вниз да вниз, бессмысленно, упрямо,
Не давая роздыху ногам —
По спирали исполинской ямы,
Как по мрачным дантовым кругам.

Воя от смещенья диафрагмы,
Не считая тяжких трудодней, —
Докопались наконец до магмы
И бесследно растворились в ней.

ЛАКРИМОЗА

Я плачу по слезам,
которым не бывать,
а если и придут,
то все-таки иначе.
Иначе ликовать,
иначе бедовать,
и нет пути назад.
Об этом я и плачу.

Над пройденной тропой —
содружество ворон,
присели, поднялись
и снова налетели.
И каждый новый шаг —
потеря и урон.
Но тысячный урон —
не первая потеря.

Тот Некто за чертой —
теперь уже никто,
сведенный до нуля
стараньем лет и правил.
Но первое «зачем?»,
но первое «за что?»,
но первое «почто
отрекся и оставил?»

Но первая вина,
не знавшая вины,
презревшая молву
и тропы обходные?
Бессмысленный удар,
когда вослед должны
обрушиться земля
и хляби водяные?

Все просто и легко:
войди и володей!
Прими без суеты
удачу-неудачу.
И все как повелось.
И все как у людей.
И нет пути назад.
Об этом я и плачу.

ГОЛОСА

Один поэт сказал:
«Но старость это Рим»,
Другой: «Но в сердце
не скудеет нежность».
И далее: «Блаженство…
безнадежность…»
О чем мы говорим,
когда не говорим?

Припомни же, о чем
за эти полчаса,
среди чужих людей,
на аэровокзале?..
Не вспомнить ничего.
Но чьи-то голоса
когда-то всё сполна
за нас уже сказали.

Мы жалкие слепцы,
но кто-то освятил
весь этот тусклый мир
по замыслу благому.
И вот: «Среди миров,
в мерцании светил…»
И вслед за тем: «Прощай…
теперь блесни другому»

Скажи, когда опять? —
В двухтысячном году?
А может, через день?
Или ближайшим летом?
И я шепчу: «Когда
опять сюда приду?..»
И с горечью: «И что
найду на месте этом?».

* * *

Ты бы не искал,
если бы уже не нашел.
Блаженный Августин

Каждое движенье — пораженье,
Каждое решенье — искаженье,
Искушенье, головокруженье,
Оскользанье в мировую тьму.
И кому как не тебе знакомо,
Что душа твоя грехом влекома!
Но пришел ты вовсе не к другому,
А туда, куда хотел, — к Нему…

* * *

О самом тайном, самом явном —
Забывшим о неправде ртом.
Сначала о другом, о главном,
А о себе самом — потом.

Так, чтобы горькое столетье,
Насквозь прошитое огнем,
Вместить хотя бы в междометье,
Но чтобы все сказалось в нем:

Все, что ушло ни за копейку,
Все, что осталось на века —
Жест полководца, слезы швейки,
Храп скакуна, хрип седока.

Ночной покой Земли тревожен,
Непрочно теплое жилье.
И ты судьбой рукоположен
Быть малым голосом ее.

* * *

Может, время пришло
перестать восторгаться-браниться?
На исходе времен
подступает последний черед.
Пусть покамест растут
эти плевелы вместе с пшеницей.
А Господь в час суда
безошибочно их разберет.

Ведь скорее всего
ты не тех проклинаешь и славишь,
Ибо сам ты в постыдных
отеках духовной ленцы.
Разве что не стяжательствуешь,
не лукавишь
и не тщишься любыми путями
попасть в удальцы.

Только вера твоя
непрочна, многолика, туманна,
взгляд твой в бельмах соблазнов
и недостаточно зряч.
И, как рек Вседержитель
в Откровении от Иоанна,
ты всего только тепл,
а не холоден и не горяч.

СКРИЖАЛЬ

Быть может, это тяжкий крест —
учуять корни и зачатки,
не отпечатав на сетчатке
привычных лиц, обычных мест.
Казалось, толку-то впотьмах,
когда горят огни в домах
и хлещет музыка шальная,
бесполая и полостная,
когда, схватив за воротник,
стращает ушлая подмена
и клеит благостный ярлык
с волшебным словом «современно»!

Но Время должно разгадать
не по гримасам и прикрасам.
И с Веком должно совпадать,
не совпадая с каждым часом.

* * *

Еще не правда, но уже не ложь,
Еще не складно, но отчасти ладно.
Обрывчато, но временами — сплошь.
И все же стыдно, оттого что стадно.

Ты трогаешь деревья сентября
и сладко вспоминаешь время оно.
И все же, откровенно говоря,
ты только повторяешь легионы.

Признайся, кто ты, суетливый бард,
носящий ветошь, наводящий ретушь, —
наследный принц? Завистливый бастард?
Под следствием томящийся последыш?

Но, видимо, бессмертна неспроста,
хотя без нас никак не обойдется,
бродяжка Муза с дудочкой у рта,
играющая всем, кому придется…

Так слушай же, вникая и учась.
Судьба такая — принимай такую:
ты только часть и разумеешь часть.
Но кто-нибудь подслушает другую.

* * *

Все снизить, заземлить,
уж если не забыть!
Зачислить всё и вся
по линии сноровки!
И в самом деле так
и этак может быть.
А этак — это ложь,
тенёта и уловки.

Так совести налгут,
вернувшись с похорон,
от горя откупясь
дежурными слезами.
Тут оба хороши,
поскольку с двух сторон,
как горе-болтуны,
играли словесами.

И выдумали Стикс,
а вслед за ним Коцит,
стенали в унисон,
метались и пеняли.
Опять же с двух сторон
постыдный дефицит
безудержной божбой
истошно заменяли.

О милая моя,
скажи как на духу,
признайся двойнику
хотя бы напоследок:
чего ни приплетешь
к банальному стиху,
чего ни сочинишь,
когда не так, а этак?

А если это так,
ну что ж, тогда конец.
Тупик не может быть
опорой и основой.
Недаром говорят:
конец — всему венец.
Утешимся: златой
не лучше, чем терновый.

Но глянем в окна. Ночь
черна, как антрацит,
и даль на тыщу верст
темна и целокупна.
Мы, может быть, лгуны.
Но Муза неподкупна.
И плещется река.
Ручаюсь, что Коцит.

НАВАЖДЕНЬЕ

Что ни день на тебя наступают
Неопрятные мутные страхи.
Из обжитых углов проступают
Безобразные страхи-неряхи.
Страхи крупные, мелкие страхи,
Неприметные страхи покамест.
Будто в серой посконной рубахе,
Ты в них ходишь, уже обвыкаясь.
Не поэзия — низкая проза:
Страх пространства, бескормицы, рака,
Поношенья, пожара, склероза,
Слепоты, ограбленья, люмбаго.
Ты дрожишь, как преступник на плахе,
Оттого, что без всяких прелюдий
Надвигаются топкие страхи
Одиночества и многолюдья,
Каталажки, кондрашки, психушки,
Выпаденья волос на макушке,
Клеветы, темноты, черной кошки,
Плотоядной начальственной сошки.
Хоть бы сразу, пусть только бы сразу,
Ненароком, не дав помолиться!
Но проклятье змеиного сглаза
С каждым днем нарастает и длится.
Ты худеешь, бледнеешь, томишься,
Ты страшишься уйти и вернуться,
Не заснуть вечерами боишься
И боишься, уснув, не проснуться.

СУМЕРКИ В СЕНТЯБРЕ

Пустые аллейки,
легко, бесприютно, туманно,
на рейках скамейки
белеет воронье гуано,
порывистый ветер
меняет то вектор, то скорость,
бродяжка в берете
бредет сквозь холодную морось,
парнишка под мухой
плутает, под нос напевая,
ларьки с бормотухой,
стада в ожиданье трамвая,
чуть тянет кострами,
дорога у дома разрыта,
но, как в циркораме,
пространство свежо и открыто,
листва под ногами,
легко, бесприютно, туманно,
слились в амальгаме
концовки стихов ли, романа,
полоска заката,
щемящее чувство откоса,
и все как когда-то:
поэзия-проза, поэзия-проза.

ВЕЧЕР

Смеркается. По улицам брожу я,
нелепо озираюсь и курю,
и слушаю невольно речь чужую.
И в окна разноцветные смотрю.
Как будто посредине циркорамы
вдыхаю оседающую пыль
мистерии, а может, мелодрамы,
готовой превратиться в водевиль.

Бреду и не могу остановиться,
отдать себя чему-нибудь сполна,
хоть участь асмодея-очевидца
порядком смехотворна и стыдна.
И все же — жизнь. Какая-никакая.
И я в ней то гуляка, то жених.
Теку среди толпы, перетекая
помимо воли в каждого из них…

Я сгорбился, как грузчик под поклажей,
я ловко охмуряю продавца.
Я неслух, распекаемый папашей,
папаша, распекающий мальца.
Я гордо корчу из себя провидца,
я слезы утираю рукавом.
Я прачка у лохани. Я девица,
твердящая о принце роковом.

Я семьянин, вкушаю чай с малиной,
я подбираю чье-то портмоне,
студентик, совращенный мессалиной,
сплетающий удавку из кашне…
Я затомился, обречен все чаще
то полыхать, то разом затухать —
в тени стоящий доброхот-подсказчик,
которого и слыхом не слыхать.

И слава богу. Текста я не знаю
и выхода не вижу впереди.
Но я шепчу: будь проклята… родная…
Ступай ко всем чертям… не уходи…

* * *

На грани лета, Леты, летаргии
Вернутся все намеренья благие:
Иллюзии летучие дымки,
Фантазии бродячей огоньки —
Всё, что еще никак не называлось,
Не выплыло, не реализовалось,
Рассеялось в крупицах и дробях
И тут же забывалось второпях.

Полушаги, полупризнанья, прятки,
Полураздумья и полуоглядки —
Всё станет явью, прочной и тугой,
И будет разговор совсем другой.
И ты поймешь растерянно и смутно,
Что сам себя неволил поминутно,
Что сам был роком, случаем, средой,
Чужой бедою и своей бедой.

Просрочены все имена и сроки.
Но как хорош ты был в полунамеке,
В волнении, с закушенной губой —
Безусый дуэлянт перед судьбой.
Доверчивость, отвага, обаянье,
Весь ожиданье и надежда сплошь.
О Господи, какие расстоянья
Теперь меж нами — еле узнаешь.

У КНИЖНЫХ ПОЛОК, СУМЕРКИ

Мир не изменит своего устройства,
И ты уже для многого негож.
Ты нипочем не дочитаешь Джойса
И Музиля тем паче не прочтешь.

Тут неповинна старческая проседь
И дефицит ума в конце концов —
Река времен сама себя уносит,
А заодно слабеющих пловцов…

Твой век непререкаемо ужался.
Так не вини судьбу свою зазря.
Будь благодарен, если удержался
Хотя бы за былинку букваря.



Тексты автора


Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.