СПАСИТЕЛЬ МИРА

Есть такой старый, веками опробованный способ подслушивания, о котором, кстати, мне в свое время поведал Ленечка.

Нужно взять пустой стакан и приложить его донышком к стене, за которой идет интересующая вас беседа, а открытым концом — к уху, которым вы желаете данную беседу услышать. Я никогда раньше не пробовала, но способ действительно оказался вполне хорош. Особенно для современного панельного дома.

Я слышала все. Вернее, почти все. Голоса мальчишек на фоне какого-то равномерного шума (похожий шум живет в обычной морской раковине-рапане) звучали далеко-далеко, но, тем не менее, довольно отчетливо.

— Ну, — сказал Паша, — какие будут соображения?

— Не пойму, — забубнил Ленечка, — Странный он. Очень странный. Ирка права, — есть в нем что-то… что-то жутковатое. Не преступное, нет. Что-то другое. А вот что — не пойму никак.

— Вот что, Ленька, — голос Пашки зазвучал решительно и жестко, — его каким-то образом обязательно нужно определить к нам в больницу. На всестороннее обследование. Не нравится он мне. С медицинской точки зрения не нравится, понимаешь? Этот удар трамваем в голову…

— Пока не понимаю, — сказал Ленечка. — И потом, как ты его положишь в больницу, если он, например, сам не захочет и у него нет документов?

— Это не важно. И класть вовсе не обязательно. Я мог бы договориться с коллегами, чтобы они в приватном, так сказать, порядке… А Ирина со своей стороны постаралась бы его тоже уговорить. За ручку бы отвела. Понимаешь, я уже почти догадался. Но это предположение настолько невероятно, что… — он умолк.

— Да ладно. Колись уж до конца, раз начал, — сказал Ленечка.

— Понимаешь, — голос Паши стремительно стал падать до шепота, — мне кажется, что он…

Дальше мне, как я ни старалась, не удалось ничего расслышать, — шепот мой примитивный «звукоуловитель» не улавливал.

— Не может этого быть! — воскликнул за стеной Ленечка.

И тут из комнаты послышался звон и грохот…

* * *

Я сидел и обалдело глядел на Пашку, безуспешно стараясь переварить услышанное. Всем своим видом Паша демонстрировал, что он отнюдь не шутит, но услышанное перевариваться все равно не хотело. Горящая спичка, которую я перед этим зажег с целью прикурить сигарету, обожгла пальцы. Я швырнул ее в пепельницу и воскликнул:

— Не может этого быть!

И тут из комнаты послышался звон и грохот…

…в коридор я выскочил первым, так как сидел ближе к кухонной двери, и там, в коридоре, немедленно столкнулся с Иркой, которая как раз вылетела из ванной комнаты. В правой руке она почему-то держала пустой стакан…

В комнате, привалясь головой к опрокинутому столу, среди остатков салата и битой посуды лежал Игорь.

Нет, вру. Не просто лежал. Он делал попытки встать. Его ноги загребали по полу, руки совершали какие-то совершенно невообразимые, абсолютно раскоординированные движения. Помню, левой он слепо шарил по воздуху перед собой, словно пытался найти невидимую опору, а правой быстро-быстро елозил среди осколков, как будто ловил какое-то шустрое насекомое… Его голова дергалась вперед и назад, ударяясь при этом о столешницу, а мимика лицевых мышц…

О, Господи!

Не дай мне еще когда-нибудь увидеть подобное.

Словно пьяный дьявол управлял его лицом. Оно, это лицо, одновременно хохотало и гневно хмурилось, ласково улыбалось и печалилось неизбывной печалью. Великое горе омрачало одну его половину, а хитрость и кокетливое лукавство корежили вторую.

— Что это, Ленечка?! — Ирину затрясло, и она больно вцепилась мне в плечо. — Помогите ему!

— Бесполезно, — сказал Паша, с профессиональным интересом наблюдая за происходящим. — Ему может помочь только пистолет. Да и то — неизвестно.

— К-какой пистолет?! — взвизгнула Ирина.

— Точнее не пистолет, — поправился друг Паша. — А выстрел из пистолета. Желательно в голову.

— Что… ты… говоришь… — хриплый шепот Ирины был страшнее любого крика.

— Ты гляди, гляди…

Тем временем то, что еще недавно называлась Игорем, поднялось на ноги. Оно сделало три быстрых и широких шага и ударилось в стену. От удара его качнуло назад, развернуло лицом к балконной двери…

Медленно и неуклонно тело Игоря двинулось вперед.

Звон выбитых стекол сотряс комнату.

Мы и рта раскрыть не успели, как тело, продравшись буквально сквозь дверь, очутилось на балконе, перевалилось через перила и молча кануло в февральской ночи.

«Третий этаж», — подумал я отрешенно.

Первым опомнился Пашка. Он прыгнул вперед, распахнул балконную дверь, выскочил на балкон и закричал, тыча рукой куда-то вниз:

— Смотри!

Я уже стоял рядом и смотрел.

Там, внизу, по замерзшей, ярко освещенной фонарями и окнами улице, бежал, нелепо и странно вскидывая ноги, Игорь. Или то, что когда-то им было.

Впрочем, бегом в прямом смысле слова это можно было назвать с большой натяжкой. Скорее, некое, отдаленно напоминающее бег, яростное топтание на месте.

Шаг вперед. Три назад. Четыре вперед. Два назад. Снова шаг вперед…

— Что я тебе говорил! — возбужденно кричал Пашка. — Этот человек мертв, понимаешь?! Он фактически мертв с той самой секунды, когда его ударил трамвай! Он умер тогда, на рельсах! Вся его последующая жизнь — это только бег петуха, которому отрубили голову и отпустили! Видел когда-нибудь такое?! Гляди, все, сейчас он упадет! Это агония!

Я глядел вниз на яростно бегущее, но не движущееся с места тело Игоря, и волосы шевелились на моей голове. Впрочем, февраль, как всегда, выдался ветреным.

Его движения все больше замедлялись и, наконец, он остановился, зашатался, рухнул на тротуар вниз лицом, дернулся и навсегда затих — бедная сломанная заводная кукла.

И тут рядом жутко и дико завыла Ирина.

Пять с половиной лет прошло с тех пор. Вот мы опять идем с Ириной по улице, и мужчины по-прежнему оборачиваются ей вслед… а я все думаю. Все эти пять с половиной лет я мучительно думаю о беге петуха. О нашем беге.

Потому что вовсе не обязательно столкнуться с трамваем, чтобы умереть, но продолжать движение. Столкновение с жизнью бывает куда страшней.