СПАСИТЕЛЬ МИРА

(Фантастические рассказы)

БЕГ ПЕТУХА

Памяти Сергея Тимофеева, эсквайра

Я ждал ее на том же месте, где обычно ждал в те, иные времена иной страны.

Я ждал ее уже минут двадцать, прислонившись плечом к светлокожему стволу городского тополя. В горле першило от сигарет и плотной летней пыли, щедро пропитанной бензиновой гарью, но я опять лез липкими от пота пальцами в мятую пачку, ломая спички, прикуривал; глотал с отвращением сухой и горький дым; обшаривал глазами прохожих и проезжающие мимо автомобили.

Она могла прийти пешком или приехать на такси.

Теоретически она даже могла сойти с троллейбуса.

Солнце окончательно сошло с ума и прекратило свое движение по небу, застряв навечно в высшей точке. Выпитая для успокоения нервов полчаса назад водка, искомого успокоения не принесла. Она не принесла даже банального опьянения — летом лучше пить, разумеется, херес. Впрочем, херес пить лучше всегда, как мне доходчиво однажды объяснила красавица-дегустатор в одном из винных погребков еще советского Кишинева.

Я пропустил ее, к собственному стыду.

Безнадежно устаревший, бережно выпестованный в памяти образ юной и беспечной Артемиды в желтом платье, открывающем умопомрачительные колени, не захотел совместиться с оригиналом.

А может быть, меня просто подвело мимолетное воспоминание о кишиневской красавице-дегустаторе…

Загорелая чужестранным загаром стильная женщина в короткой светлой юбке и таком же жакете поверх легкомысленной летней маечки (и никакого бюстгальтера!), остановилась, улыбаясь, напротив. В полутора метрах.

Колени остались умопомрачительными. Все остальное — тоже.

Она медленно сняла шикарные солнцезащитные очки и глянула мне в лицо.

Оказывается, я не забыл этот взгляд, потому что сердце как будто исчезло на секунду из груди. И стало понятно, почему солнце стоит на месте, — просто оно запуталось в ее волосах.

Да. Этот серый взгляд я узнаю.

Мне ничего не оставалось делать, как уронить сигарету и шагнуть ей навстречу.

Братское объятие и сестринский поцелуй.

— Ты неважно выглядишь, — заявила она со всегдашней своей бесцеремонностью и плотно взяла меня под руку.

— Должно быть, по контрасту с тобой, — я постарался улыбнуться. — Ты выглядишь на чемодан долларов. На очень большой чемодан.

Мне вряд ли нужно было произносить вслух вторую часть фразы — мелкая сучья месть. Но я сам не люблю себя, когда выгляжу плохо.

— Старалась. Для тебя, — на ее чистый лоб легла чуть заметная вертикальная морщинка.

— М-м… спасибо. Я тоже, вообще-то, старался, но, как видишь, не очень преуспел. В июле человек никак не должен быть в этом городе. В июле человек должен быть на песке у моря. Или на бережку у речки. Или в лесу на травке.

— Ага, — охотно подхватила она. — И пусть рядом стоит большущий холодильник с пивом!

Мы оба посмеялись над моей пожилой мечтой. Морщинка исчезла.

— Куда мы идем?

— Вообще-то, нас ждет Пашка. Я тебе от него звонил.

Но если ты…

— Нет, я рада. У него прохладно и по Пашке я тоже соскучилась.

Встречные прохожие мужского пола с идиотским однообразием заводных болванчиков оборачивались нам вслед.

Точнее, вслед ей.

Когда я не в форме, меня не провожают глазами даже дешевые проститутки в парке имени Культуры. А я был явно не в форме. И давно.

В том, трижды проклятом и незабываемом феврале, нам тоже оборачивались вслед. Не только мужчины — все.

Какой был день тогда?

«Ах да, среда», — ответил бы Владимир Семенович Высоцкий. Может быть, и среда, не знаю…

Очередная, по-моему, четвертая с того самого вечера по счету, истерика накрыла Ирину прямо в такси, а чертова тачка все никак не могла одолеть обледеневший подъем за три квартала до моего дома.

Раз за разом мы скатывались и скатывались назад.

Ирина в терцию вторила надсадному вою двигателя. Матерый, все повидавший на своем шоферском веку водила, ругался сквозь стиснутые зубы нехорошими словами, колеса бессильно визжали на гладком льду, и, наконец, в нас врубился сзади новенький «жигуль». Или мы в него?

Мне оставалось только поспешно расплатиться, безжалостно выпихнуть Ирку из салона и тащить ее дальше буквально за шкирку сквозь прозрачный режущий февральский ветер по зеркально вылизанному этим самым ветром ледяному тротуару.

Хорошо, что я тогда был в форме. Физической, разумеется.

Еще бы нам не оборачивались вслед! Истерика Ирины имела в диаметре не менее ста пятидесяти метров, а мы находились в самом ее эпицентре.

Дважды нас останавливала милиция, и трижды она пыталась меня укусить. Причем один раз у нее это получилось.

Уже почти у самого подъезда, когда стало совсем невмоготу, я сильно и больно отхлестал ее по щекам, и до сих пор мои ладони горят при воспоминании об этом.

* * *

Вот и опять я стучу каблучками рядом с Ленечкой по знакомой улице. Совсем как в старое доброе время.

Та же родная улица, тот же родной город и тот же родной Ленечка. Хотя не тот, не тот, конечно. Постарел, что ли Ленечка? Ах, какой был мальчик! Веселый да кудрявый… Или просто повзрослел? Или не удается жизнь. Морщины стали резче, и прибавилось их числом; седина то и дело мелькает в черной шевелюре. Хорошо хоть не облысел… Ах, Ленечка, Ленечка! Ах, лето…

Тогда тоже стояло долгое и жаркое лето. Самая середина, помнится. Совсем, как сейчас. На мне было то самое желтое платье из марлевки, и я только-только прикатила с черноморского побережья — вся из себя загорелая и гладкая, словно кегля.

Что за компания собралась тогда в «Березке»? Нинка с Валеркой были, еще кто-то… А! Этот грустный архитектор, не помню, как его звали, который, кажется, предназначался мне. И ничего ему, бедняжке, не обломилось. Ни тогда, ни потом. Еще кто-то был, не помню уже всех.

Пили мы пиво и ели раки. Или рыбу. Нет, все-таки, кажется, раки. Леня тоже пил пиво за соседним столиком совсем один, и я обратила на него внимание, потому что он мне понравился. Вернее, не то, чтобы понравился, а… заинтересовал, что ли.

Вот, подумала я, сидит молодой и очень симпатичный черноглазый парень. Почему-то один. Такие редко бывают одни — не тот типаж. Сидит, потягивает пиво и явно на меня поглядывает. Еще бы он на меня не поглядывал… А познакомиться, дурак, не подходит.

Как-то скучно веселилась наша компания.

Потом я отошла в туалет. А когда вернулась, Леня уже свободно расположился за нашим столиком, на котором среди толстых пивных кружек изящно высились три, купленные им, бутылки хорошего «Ркацители», и скука, словно побитая собака, отползла в сторону.

— Здравствуйте, — сказал он, откровенно глядя мне прямо в глаза. — Меня зовут Леонид.

— Ирина, — я улыбнулась самой соблазнительной из своих улыбок.

Переспали мы в ту же ночь.

Он просто остановил проезжающую машину и отвез меня ко мне домой. Родители как раз были в отъезде…

Да, Ленечка.

Дура я, дура набитая, и так мне, дуре, и надо. Хорошо, что хоть друзьями остались, и в тот страшный февраль он оказался рядом. И Пашка тоже. И были доллары, много долларов и хорошие знакомые за границей, которые нашли клинику и помогли положить деньги в банк.

А-а, вот и остановочка трамвайная. Та самая.

Ох, ну его к черту! Уеду опять в Швейцарию. Тихая, спокойная, уютная страна. Денег пока хватает…

Нет.

Врач совершенно определенно сказал, что я должна сюда вернуться и снова все вспомнить. Спокойно. Спокойно все вспомнить.

Вспомнить так, как будто все это случилось не со мной, а с совершенно посторонним мне человеком.

Я здорова.

Я здорова уже.

Я все могу вспомнить.

Заканчивался январь…

Заканчивался январь. Небывало лютая зима разгулялась, словно пьяный рэкетир на вещевом рынке. Даже солнце боялось замерзнуть, и поэтому быстро пробегало по короткой небесной дуге свой положенный путь и пряталось на западе, — так плохо одетый прохожий выскакивает по необходимости зимой из дома и торопится нырнуть в метро, где тепло и можно доехать до нужного места.

Да, январь заканчивался, но казалось, что эта зима будет длиться бесконечно.

Поздним трамваем я возвращалась домой.

Мороз, терзавший город с упрямым ожесточением всю последнюю неделю, нехотя отодвинулся, уступая место тяжелому липкому снегопаду.

Я устроилась на переднем сиденье и через лобовое стекло вагона отлично видела, как все произошло.

Трамвай уже основательно замедлил ход перед остановкой, когда откуда-то слева, из ночной снежной тьмы, выскочил на рельсы парень в дорогой дубленке, без шапки и с большим «дипломатом» в руке.

Он вполне мог успеть (вагон замедлял ход буквально на глазах), но в последнюю секунду поскользнулся на рельсах, качнулся назад, взмахнул рукой, судорожно пытаясь восстановить равновесие… — и тут красная махина, добротно сработанная на заводах древней Праги, всей своей многотонной массой ударила его в голову.

Парня отшвырнуло к бровке тротуара, он упал, и вагон окончательно остановился.

— Ах ты… — с тоскливой горечью в голосе сказала вагоновожатая, открыла двери и неохотно стала выбираться со своего водительского места, чтобы по долгу службы посмотреть, жив человек или уже нет.

Я тоже вскочила на ноги и хотела было выскочить в снегопад, чтобы как-то, возможно, помочь, но тут в передних дверях вагона появился сам виновник дорожно-транспортного происшествия. Пошатываясь, он поднялся в салон и тяжело плюхнулся рядом со мной на сиденье.

Всю правую сторону его головы и воротник дубленки обильно заливала кровь.

— О, Господи! — выглянула в салон вагоновожатая. — Ты жив, парень?

— Все нормально, поехали, — он пристроил «дипломат» между ног, поощрительно махнул рукой и зажал рану носовым платком.

— Послушайте, — опомнилась я, — вам срочно необходимо к врачу. У вас же вся голова разбита!

— Пустяки, — он повернулся ко мне, и я впервые близко увидела его глаза.

О, сколько раз потом прожигал меня насквозь этот черный луч вечного страдания…

И что бы мне тогда не сойти на той же или следующей остановке?

Поздно, поздно…

Трамвай тронулся, и я вся уже была в странной и страшной власти этих зимних глаз.

* * *

Слава лету!

Мы любили друг друга при первой возможности и невозможности и физически не могли разлучиться даже на несколько часов.

Родители Ирины уехали отдыхать куда-то в Курскую область, в деревню (так ты у меня, курчанка, Ирочка? Да, я курчанка, и вообще красавица), и в нашем полном распоряжении оказалась трехкомнатная квартира в тихом и зеленом районе города. И у меня в кармане приятно шуршали хорошие — по тем временам, конечно! — деньги, вовремя полученные за вовремя же сделанную большую и трудную работу.

Мы кутили напропалую, как только могут кутить молодые здоровые, свободные и богатые.

Деньги и дни летели со скоростью чайных клиперов, бьющих свои собственные рекорды в «ревущих сороковых» (слева Африка, справа Атлантика, впереди Индия, призы, товар и слава), и нам не было их жаль ничуть (то есть, жаль, конечно, что чайные клипера уже не покоряют океаны).

Август безвозвратно сгорал в наших сердцах, и ярчайшие пышные звезды заглядывали бесстыдными ночами в распахнутое настежь окно.

Мы просыпались, когда хотели — ни мне, ни Ирине не было нужды вскакивать поутру, завтракать на скорую руку и в потной тесноте общественного транспорта мчаться на работу к восьми или, там, к девяти часам. Ее длинный отпуск и мое денежное безделье счастливо совпали.

Это счастье — открыть глаза поздним утром позднего лета, осторожно высвободить из-под прелестной головки любовницы затекшую левую руку и, не вставая, нашарить на полу, возле кровати, ополовиненную с ночи бутылку хереса…

Переливается в стакане густая светлая охра хереса, тянется к потолку дымок первой — самой сладкой! — утренней сигареты, возбужденно блестит за светлой челкой серый глаз Ирины.

— И я хочу, — лениво тянется она к стакану.

Сползает одеяло, открывая заинтересованному взору чудную нежную грудь с длинным и твердым розовым соском…

Глоток вина, пара затяжек, и мы опять полны неуемного желания, а впереди длинный-предлинный августовский день, и полный холодильник еды.

Господи, неужели это все происходило с нами, и проклятый угрюмый мир казался нам тогда прекрасным, свободным и полным удивительных тайн?

Да, было. Конечно же было. Именно с нами. Именно так. Целый месяц или около того.

А затем деньги подошли к концу, лето тихо и незаметно ушло на юг, а наши отношения приобрели несвойственную им прежде сложность.

Как-то сразу, чуть ли не в один и тот же день, мы обнаружили друг в друге массу мелких, но довольно неприятных недостатков и, вместо того, чтобы плюнуть на них и забыть, наоборот, начали скрупулезно эти самые недостатки разглядывать со всех сторон, и тыкать в них друг дружку носом. В каждый по отдельности и во все вместе разом.

Но, черт возьми, ведь она действительно слишком любила попусту шляться по магазинам и часами висеть на телефоне!

* * *

Почему я тогда привела его домой, до сих пор не могу понять. Сострадание к ближнему? Но, во-первых, для выполнения гуманитарного долга вполне достаточно было отвезти его в больницу, а, во-вторых, никогда я за собой особого человеколюбия не замечала.

Одиночество? Тяга к мужской ласке? Ха-ха. Полгорода друзей и знакомых. Плюс ко всему два старых любовника и один совсем новый отлично научили меня рассчитывать свои силы и возможности. И о замужестве я тогда тоже совсем не думала. То есть, на самом деле думала, конечно, как и всякая молодая и незамужняя женщина, но как-то отстраненно, абстрактно и безотносительно к себе. В общем, семью в ближайшее время я заводить не собиралась. У меня и сейчас-то ее нет, семьи…

Или я просто порочна по своей натуре? И не так, как порочно большинство женщин и мужчин, а глубже, тяжелее? Ох, не знаю… На эту тему мы не раз всерьез и подолгу беседовали с моим психоаналитиком там, в Швейцарии, но даже он — светило европейского масштаба — не смог дать ответа на этот вопрос.

Ответа, который примирил бы меня с самой собой и всем происшедшим.

Зря я, наверное, во всем этом копаюсь. Ну, пустила к себе в дом незнакомого мужчину ——подумаешь! Не я первая, не я и последняя — это раз. Что сделано, то сделано (причем давно) — это два. И потом… Ведь он все-таки был ранен! И он мне понравился. Очень понравился… Высокий, стройный. Густые пепельные волосы слиплись от крови на правом виске. Он сидел в моем любимом кресле, а я склонилась над ним, обрабатывая рану, — вот и пригодились навыки, полученные когда-то на курсах медсестер.

Ему наверняка было больно, но он ни разу не дернулся, не зашипел сквозь белые свои ровные зубы. Не поморщился даже.

— Как вас хоть зовут?

— Игорь. А вас?

— Меня Ирина. Очень больно?

— Нет. Голова только немного кружится.

— Не тошнит?

— Нет.

Я вышла на кухню — поставить чайник, а когда вернулась, то обнаружила на журнальном столике бутылку армянского коньяка и два моих любимых чешских фужера, которые мой гость самостоятельно достал из серванта.

— Давайте выпьем, спасительница, — краем рта усмехнулся он и сразу стал похож на моего любимого американского актера Брюса Уиллиса. — Вы действительно мне очень помогли.

Скажите, девушки, вы бы отказались выпить с Брюсом Уиллисом? Тем более, что коньяк я люблю. Если он, конечно, хороший. А это был настоящий армянский коньяк.

Игорь, видимо, достал бутылку из своего объемистого «дипломата», который стоял тут же, возле кресла.

Мы выпили.

Налил он много — по половине фужера. Я сделала один глоток (коньяк и впрямь оказался отменным), а Игорь выпил все сразу. Как воду.

— Вообще-то, после таких ударов в голову врачи употреблять спиртное категорически не рекомендуют, — заметила я.

— Чепуха, — он улыбнулся тем же краем рта. — Я отлично себя чувствую.

Его лицо утратило, пугавший меня мертвенно-бледный оттенок, в него вернулись краски. О чем-то мы говорили, говорили… Вот только о чем? Надо же, не помню совершенно.

Помню, что вел он себя исключительно корректно. Пил и закусывал аккуратно, смеялся сдержанно, шутил уместно, вставлял, казалось бы, ничего не значащие, но какие-то весомые и нужные фразы в правильных местах.

Вот на эту его корректность, нормальность его абсолютную, что ли, я и клюнула. Или, как сейчас принято говорить, повелась.

С одной стороны мне до тошноты надоели мои недоделанные любовники из художническо-поэтической среды: вечно нищие, амбициозные, малоталантливые и закомплексованные, а с другой… С другой стороны, видимое отсутствие его сексуального интереса ко мне (а я ведь не без оснований считаю себя девушкой вполне сексуальной) подхлестнуло мое личное женское начало лучше всякого коньяка (прав, ох, прав был Александр Сергеевич Пушкин — великий поэт и мужчина земли русской). Я завелась и во что бы то ни стало решила затащить этого Брюса Уиллиса в постель.

Что мне, разумеется, удалось.

О-о… Он был неутомим. В ту, первую ночь, я уснула, изнемогая, лишь под утро, получив от него все, чего желала и даже сверх того.

Совершенно невероятная его мужская сила в сочетании с изысканностью и разнообразием ласк покорила меня окончательно и бесповоротно.

Я уже не принадлежала себе, не контролировала себя и почти утратила способность адекватно воспринимать окружающий мир на ближайшие три недели.

* * *

Длятся долго и скучно не лучшие времена жизни нашей.

Так бывает всегда: счастливые дни исчезают быстро, словно в детстве стаканчик мороженного, а плохие… плохие тянутся и тянутся, как очередь за пивом при советской власти.

Нехорошая осень и мерзкая зима.

Даже Новый год — единственный мною почитаемый и любимый праздник был совершенно испорчен в какой-то полузнакомой компании, где все очень быстро надрались и разошлись парами по многочисленным комнатам громадной квартиры тешить пьяную плоть.

Меня, помнится, активно домогалась некая худосочная брюнетка неопределенного возраста по имени Римма и совсем, было, преуспела в своем начинании, но тут я отчего-то неожиданно протрезвел и, до донышка души потрясенный ее внешним, а равно и внутренним обликом, поспешно и трусливо ретировался домой.

С Ириной в ту осень и зиму мы виделись редко. Да и зачем, собственно? Любовь наша разноцветная растворилась в серых буднях бытия почти бесследно. Вот разве что воспоминания об августе… Э, да что там говорить! Они и по сю пору сладко терзают мое бедное сердце.

Но все же иногда мы встречались.

В основном, как ни странно, по ее инициативе. Из любовника я постепенно превратился в некоего душеприказчика. Советчика, мелкого порученца и хранителя секретов и тайн. Кроме этого, Ирина частенько звонила мне по телефону, чтобы в многоминутной болтовне просто излить душу. Видимо, ее многочисленные подружки для этой цели не очень подходили. Мне зачастую трудновато было — просто в силу принадлежности к мужскому полу — полностью вникнуть в суть ее проблем, но я всегда терпеливо выслушивал все и не загружал ее в ответ своими трудностями. Чем, вероятно, и представлял определенную ценность.

Временами у нее возникало желание меня увидеть, и тогда мы встречались и шли в гости к Пашке. Или в какой-нибудь бар, когда Пашки не оказывалось дома или он не мог нас принять.

В самом начале января она сообщила, что ей удалось, наконец, получить однокомнатную квартиру со всеми удобствами (уж не знаю как, но удалось), но это, казалось бы, радостное событие — она вечно жаловалась на невозможность жить вместе с родителями — не принесло ей счастья, потому что наступил тот самый февраль.

Где-то в середине этого короткого и злого на погоду месяца Ирина позвонила и попросила о встрече.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказала она. — С тобой и с Пашей.

— А что случилось?

— Сама не знаю еще. Вроде бы ничего особенного, но мне как-то не по себе. Видишь ли, я встретила одного человека…

— Ну и?

— Слушай, Ленечка, это совсем-совсем не телефонный разговор. Давай встретимся у Пашки?

— Когда?

— Завтра вечером в семь часов сможешь?

— Я-то смогу. А Паша об этом знает?

— Знает, я ему звонила. Он завтра весь вечер дома и один.

Паша Горностаев трудился в одной из больниц города. Молодой и бешено талантливый хирург, а также старый-престарый друг еще с детства. Я познакомил их в том сумасшедшем августе и, по-моему, старый друг тут же не замедлил влюбиться в Ирину. Может быть, не с такой силой и страстью, как я, но все же… Мне даже иногда кажется, что после бесславной кончины нашей с Иркой любви, друг Паша пытался занять мое место. Не знаю уж, получилось у него что-нибудь или нет, не спрашивал. В конечном счете, и у меня ведь ничего не получилось.

…уютная Пашина квартира в центре города надежно и непоколебимо плыла сквозь невозможный февраль.

Мы расположились вокруг низкого столика в порядком потертых, но чертовски удобных креслах, согревая в ладонях широкие бокалы с коньяком (в чем-чем, а в качественном коньяке у Пашки недостатка никогда не было, — он был очень хороший хирург).

Аккуратно нарезаный лимон дразнил слюнные железы.

Ароматный парок поднимался из тонких фарфоровых чашек с кофе, — друг мой Паша любит, чтобы все было правильно за столом и в жизни. И правильно делает, что любит. Я, вот, например, тоже люблю, но он, в отличие от меня, не только любит, но еще и стремится к этому.

— Ну, рассказывай, — не выдержал я.

— Чего уж там, — поддержал Пашка. — Все свои.

Ирина глотнула коньяка, неуверенным движением поставила бокал на столик…

— Понимаете, мальчики, познакомилась я недавно с одним парнем. Зовут его Игорь. И не только познакомилась, а… как бы это…

— Трахнулась, — несколько прямолинейно, на мой взгляд, подсказал Пашка.

— Да не… то есть, да, но… понимаете… Он у меня сейчас живет.

Мы переглянулись.

На Ирину это было не похоже. Во-первых, она практически никак не среагировала на Пашины слова, а во-вторых, то, что у нее поселился мужчина —это, знаете ли… Свою недавно обретенную территорию Ирка охраняла с исключительной бдительностью.

— Живет уже почти месяц. Понимаете, он мне нравится. То есть, нет, вернее, меня к нему тянет… Трудно объяснить. Никогда раньше со мною такого не случалось. Это не любовь, понимаете? Это что-то другое, но такое же сильное. Даже сильнее. Не могу разобраться. Он… он странный какой-то, а я… а я все равно… Даже жутко иногда делается. Не знаю. Не знаю, что со мной и с ним, — она судорожно схватила свой бокал и, залпом выпила коньяк.

— Так отчего жутко-то? — простодушно осведомился я.

— Погоди, — Пашка, не торопясь, долил в наши бокалы, — погоди. Давай так. По порядку. Во-первых, в чем конкретно проявляется его, как ты говоришь, странность?

— Ну, он совсем не рассказывает о себе. Я даже, представьте, фамилии его не знаю. Не знаю, где и кем он работает и работает ли вообще.

— Подумаешь, — заметил я, — невидаль. Если мы вспомним фильм «Москва слезам не верит», то там тоже главная героиня не знала фамилии Гоши. Это как раз нормально. Особенно в наше время свободы, как слабоосознанной воли. А насчет работы… Мало ли чем нынче люди себе на хлеб зарабатывают! Он может целыми днями дома сидеть, а ему денежка на счет капает за оказанные, например, прежде услуги. Или еще за что-нибудь, не знаю… Так что, извини, но пока я ничего странного в твоем новом знакомом не вижу. Если судить с твоих слов, конечно.

— Это не все, — улыбнулась губами Ирина. — Это, Ленечка, только начало. Я понимаю, что тебе неприятно слышать о том, что я с кем-то там живу…

— …да ради бога!

— … но, если ты будешь меня постоянно перебивать, то, значит, я ошиблась и попала не к тем людям, которые мне необходимы. Усек?

Я только дух перевел.

— Ты, Ирина, давай, не лезь в бутылку, а рассказывай, — посоветовал ей Паша. — Леня больше не будет. Правда, Леня?

— Могу вообще молчать.

— Вообще не надо. Мы нуждаемся в твоем авторитетном мнении. Правда, Ириша?

— Правда, — Ирка улыбнулась уже почти нормальной своей улыбкой (Боже, как я любил ее улыбку!). — Ладно, проехали. Так вот, на нем только та одежда, в которой он ко мне пришел. Шмотки хорошие, фирменные и дорогие. Но это все! Мне пришлось ему покупать, извините, трусы, майки и носки. А также зубную щетку и бритву…

— Постой, не удержался я. — Покупала за свои деньги?

— Нет. Денег у него как раз много. Очень много. И это тоже странно и… страшно. Однажды, каюсь, в его отсутствие, я заглянула в «дипломат», с которым он… ну… который у него был, когда он ко мне пришел. Большой такой «дипломат», красивый, а там…

— Золото-бриллианты? — на этот раз не удержался Пашка.

— Вам смешно, но, думаю, когда я вам все расскажу, то станет не до смеха, — зловеще пообещала Ирина. — Нет, Пашенька, нет, миленький. Не золото-бриллианты, а самые настоящие полноценные американские доллары. Зелененькие такие, знаешь? В количестве двухсот пятидесяти восьми тысяч штук.

— Штук чего? — обалдело спросил я.

— Штук долларов, — любезно пояснила Ирка.

— Так, — Пашка сделал глоток коньяка и потянулся к пачке сигарет. — Собственно, это еще ничего не значит. Ну заработал человек солидную сумму в валюте, — с кем не бывает?

— Двести пятьдесят восемь тысяч долларов? — засомневался я. — Ты знаешь лично в нашей стране хотя бы одного человека, который заработал такие деньги, а не украл? Лично я — нет. Но меня сейчас не это интересует. Ты, вот, Ириша, постоянно говоришь «он ко мне пришел», «мне пришлось ему покупать»… Как и где ты с ним познакомилась? И почему он не мог сам купить себе все необходимое, тем более с таким количеством денег?

— Это еще одна странность. Он не может ходить по магазинам. Он там в какой-то ступор впадает. Не может сообразить что сколько стоит, не может посчитать сдачу. Он так и говорит: «У меня низкая покупательная способность. Возьми деньги и купи все, что нужно». А как мы познакомились… Я ехала в трамвае, а он переходил через рельсы. Поскользнулся. Трамвай уже тормозил, а то бы его точно убило. А так только голову расшиб. До крови. В общем, я ему помогла. Привела домой, обработала рану… Ну и так получилось, что он стал у меня жить.

— Он днем уходит или дома сидит? — неожиданно спросил Пашка

— Уходит.

— Проследить пробовала? — спросил я.

— Пробовала. Там и следить нечего. Он каждый день в ресторане сидит. «У Федора», знаете?

Мы, разумеется, знали. Ресторан «У Федора» славился отменной кухней и сногсшибательными ценами.

— Каждый божий день, понимаете? — эмоционально продолжала Ирина. — У меня там знакомый официант есть. Я его спрашивала. Каждый день, говорит, приходит и выпивает не меньше трех бутылок армянского коньяка. Настоящего. Представляете?! Домой же возвращается абсолютно трезвым. Трезвым, понимаете?! От него и спиртным даже почти и не пахнет… Ох, Пашенька, налей мне еще.

Пашенька, разумеется, тут же налил.

— Ну, допустим, — сказал он, чуть подумав. — Три бутылки коньяка ежедневно — это, конечно, многовато для нормального человека. Но исключения бывают. С точки зрения медицины и физиологии, такое вполне возможно. Знавал я одного… Кстати, сколько весит этот твой знакомый, сколько ему лет и как его зовут?

— Килограммов восемьдесят, а лет… что-то около тридцати, наверное. Зовут Игорь.

— Слушай, Ириша, а документы у него какие-нибудь есть? — осенило меня.

— Нет ничего, — помотала она светловолосой головой, и от запаха ее духов рука моя задрожала так, что пришлось поспешно вернуть бокал на стол. — В «дипломате» только доллары, а в карманах в основном рубли.

— Н-да, — сказал я. — По-моему, родная, гнать нужно тебе его в три шеи, пока серьезных неприятностей не нажила.

— Не могу, — с какой-то глухой и безысходной тоской выдохнула Ирка. — В том-то и дело, что не могу. Он меня, наверное, загипнотизировал.

— Как? — заинтересовался Пашка.

— Взгляд у него такой, знаешь… прозрачный-прозрачный. Втягивающий взгляд. И зрачки… — Ирина задрожала крупной дрожью. — Зрачки на свет не реагируют!

— Объясни, — спокойно попросил Пашка.

— Ну, ты же врач, должен знать, что зрачки у человека на свету сужаются, а в темноте наоборот. Так?

— Так.

— А у него не так! Всегда сужены.

— Интере-есно.

— А в зеркале он отражается? Тень отбрасывает? — не удержался я.

— Дурак… — Ирка всхлипнула и полезла за носовым платком.

— Извини.

Я закурил. Ирка сидела перед нами такая же красивая, как и всегда и совсем-совсем несчастная. Сердце мое сжалось, словно резиновый мячик в руке ребенка.

— Так, — в очередной раз подытожил Пашка. — Что еще из физиологии?

— Он… он, кажется, не чувствует боли.

— М-м?

— Да, я замечала. Понимаешь, у него какая-то странная координация движений. Не то чтобы плохая… а как будто препятствие на пути он замечает в последний момент.

— Еще бы, — пробормотал я, — столько коньяка ежедневно выдувать…

— И что? — спросил Паша.

— Поэтому он частенько ударяется о различные предметы. О стол, там, или стул…

— Уличный фонарь, — подсказал я.

Ирка свирепо покосилась в мою сторону и продолжала:

— Иногда довольно сильно ударяется. Так вот, я ни разу не слышала, чтобы он при этом чертыхнулся или зашипел от боли, или хотя бы потер то место, которым ударился. Ни разу. И синяки не остаются! Однажды он ошпарился очень горячим чаем. Кипятком практически. И — ничего! Даже кожа на руке почти не покраснела.

— Хм-м… — Пашка яростно потер хорошо выбритый подбородок. — Ладно. Такое тоже встречается. Еще?

— Еще он не спит.

— Совсем?

— По-моему, совсем. Когда я ночью просыпаюсь, что вижу, что он лежит рядом с открытыми глазами.

— Некоторые люди спят с открытыми глазами, — сказал Пашка.

— Я знаю. Но он именно не спит. Я спрашивала. Он говорит, что спать ему не хочется.

— И такое случается, — вздохнул Пашка, — Скажи, а он… твой этот Игорь… он хороший любовник? Я имею ввиду каков он в постели? Спрашиваю как врач.

— Великолепный, — не смутившись ни на йоту, выпалила Ирина. — Неутомимый. Только… только он никогда не кончает. То есть, как это будет по научному… а! Не испытывает оргазма, вот.

— Ну, оргазм-то он может испытывать и без эякуляции. То есть, без семяизвержения, — задумчиво проговорил Пашка. — Но вообще-то…

— Ирка, — спросил я, чтобы уйти от неприятной для меня темы, — что он читает?

— Он совсем не читает. Даже газеты. Иногда смотрит телевизор. Спортивные соревнования в основном.

— То есть, в интеллектуальном смысле он что, совсем никакой?

— Да я бы не сказала… но он, понимаешь, как-то обходит эти темы… Ох, мальчики, перестаньте вы меня мучить!

— Хорошо, — сказал Пашка. — Подведем итог. Все, что ты тут нам рассказала, крайне интересно с медицинской и вообще научной точки зрения. Подобные свойства организма встречаются у некоторых людей. Редко, но встречаются. А вот то, что они, свойства эти, сконцентрировались в одном человеке… Это, знаете ли, действительно феноменально! Знаешь что, Иринка, неплохо было бы познакомиться нам с твоим Игорем.

— Да я уже об этом думала. Но он совсем не может или не хочет ходить в гости.

— Подумаешь, беда, — ухмыльнулся я. — Пригласи нас к себе. У тебя, насколько я помню, на следующей неделе день рождения? Вот и пригласи. Меня и Пашку.

— Правильно! — лицо Ирины посветлело. — Ой, мальчики, приходите в следующую субботу часикам к пяти, ладно?

— Еще бы не ладно, — мрачно согласился Пашке. — И не сомневайся. Обязательно придем.

* * *

…Мальчики пришли вовремя, а я, как это ни удивительно, успела все приготовить.

Накануне я сообщила Игорю, что у меня день рождения. И будут гости. Он — странное дело — не возражал.

Вообще за последние три-четыре дня поведение Игоря сильно изменилось. Он уже не выходил из дома и не просиживал часами в ресторане «У Федора». И раньше не очень-то разговорчивый, он стал еще молчаливей. При этом его обуяла какая-то лихорадочная хозяйственная деятельность. Починил кресло в комнате и шкаф на кухне. Поменял все прокладки во всех кранах, после чего те (о, чудо!) перестали течь и в прямом смысле слова капать на мозги. Повесил на стену книжные полки, которые до этого громоздились у меня на полу. Привинтил к дверям ручки, смазал дверные петли, сделал еще что-то по мелочи…

Мужчина и должен всем этим заниматься, и я была, конечно, рада, но все равно ждала. Как избавления ждала субботы, когда все, как мне казалось, встанет на свои места и благополучно разрешится.

Оно и разрешилось.

Мне исполнялось двадцать пять.

Рано утром, когда я собиралась на рынок за продуктами, Игорь подошел ко мне со своим роскошным «дипломатом» в руке и совершенно обыденным и даже каким-то скучным голосом сказал:

— Ирина, у тебя сегодня день рождения, и я тебя поздравляю. Прими, пожалуйста, подарок.

И он протянул мне «дипломат».

Я прекрасно была осведомлена о том, что лежало внутри, и поэтому в первое мгновение отпрянула.

— Возьми и открой, — сказал Игорь.

Пришлось открыть. И разыграть изумление пополам с восхищением. Вернее, изумление-то почти и не пришлось разыгрывать, — я и в самом деле была изумлена, если не сказать больше. Все-таки двести пятьдесят с лишним тысяч долларов — это, девушки, двести пятьдесят тысяч с лишним долларов. Сумма.

— Игорь, — сказала я, — ты с ума сошел. Откуда это?

— Неважно. Я хочу подарить их тебе. Мне не нужно.

— Я… я не могу принять такого подарка, — жалко пролепетала я (дура!).

— Как хочешь, — он повернул голову и равнодушно посмотрел в окно. — Пусть просто тогда стоит здесь, у тебя.

В голосе его — или мне показалось? — прозвучала едва заметная печаль.

Я пожала плечами, сунула «дипломат» в шкаф и помчалась на рынок.

День пролетел в хлопотливой суете (терпеть ее ненавижу!), а в самом начале шестого пришли мальчики.

Поначалу все шло нормально. Я познакомила их с Игорем, и мы сели за стол.

Тосты за именинницу, закуска — я уж постаралась! — то да се, обычный, ничего не значащий застольный треп…

Игорь почти ничем не отличался от образцового хозяина. Он вовремя наполнял рюмки и бокалы, уносил грязные и приносил чистые тарелки, следил за переменой блюд.

Он даже пытался улыбаться.

По мере выпитого мальчики старались расшевелить Игоря. Там вопросик зададут, здесь, вроде как, за советом обратятся, разговаривая друг с другом или со мной — все напрасно. Он отвечал короткими общими фразами типа: «может быть», «не знаю», «да», «нет», «возможно, не уверен», «скорее всего» и т. п.

И не пьянел.

И улыбался.

Господи, лучше бы он плакал!

Что-то висело в атмосфере, и мне становилось все больше не по себе. Теперь-то я понимаю, что чуяла, всем своим женским нутром чуяла приближение развязки.

Мальчики несколько раз недоуменно переглядывались между собой и — спасибо им! — не налегали особо на спиртное. А я пила. И чем больше пила, тем больше трезвела. Вернее не трезвела, а… настораживалась, что ли…

— А, кстати! — в какой-то момент воскликнул Ленечка. — Игорь, ты бы рассказал нам, старым друзьям Ирины, как вы познакомились (тут он мне незаметно подмигнул). А то она скрывает. Или это тайна?

— Я не помню, — просто, как «налей», сказал Игорь.

— Не помнишь, как познакомился с Ириной? — делано рассмеялся Паша.

— Не помню, — механическим каким-то голосом повторил Игорь и неловким прерывистым (я вспомнила это слово — дискретным) движением подцепил на вилку кусок тушеного мяса.

— Э-э, может быть, ты, Ирочка, все-таки раскроешь нам тайну сию? — опять подмигнул мне Леня.

Я снова рассказала им про поздний вечер, снегопад и удар трамваем в голову.

Ребята слушали с показным интересом.

— Романтическая история, — усмехнулся Ленечка. — И как теперь голова? Не беспокоит?

— Все нормально, спасибо, — Игорь повернулся на стуле и включил телевизор.

И тут я заметила неестественную мертвенную бледность растекшуюся по его лицу. Ту самую бледность, которую я уже видела однажды на его лице в день нашего знакомства.

— Игорь, — сказала я, — ты… ты хорошо себя чувствуешь?

Он обернулся и посмотрел на меня угасшими пустыми глазами.

— Все нормально. Спасибо, — повторил он и снова повернулся к телевизору.

— Пошли, Леня, на кухню. Покурим, — Паша поднялся с дивана. — Игорь, ты не куришь?

Игорь не ответил. Даже головы не повернул.

— Не курит он, — сказала я, испуганно глядя на мальчиков.

Леня явно растерян, Паша хмуро озабочен.

Ладно, мальчики, подумала я, идите посовещайтесь.

Мальчики удалились на кухню, Игорь замер перед включенным телевизором, а я, прихватив пустой тонкостенный стакан, незаметно скользнула в ванную.

Есть такой старый, веками опробованный способ подслушивания, о котором, кстати, мне в свое время поведал Ленечка.

Нужно взять пустой стакан и приложить его донышком к стене, за которой идет интересующая вас беседа, а открытым концом — к уху, которым вы желаете данную беседу услышать. Я никогда раньше не пробовала, но способ действительно оказался вполне хорош. Особенно для современного панельного дома.

Я слышала все. Вернее, почти все. Голоса мальчишек на фоне какого-то равномерного шума (похожий шум живет в обычной морской раковине-рапане) звучали далеко-далеко, но, тем не менее, довольно отчетливо.

— Ну, — сказал Паша, — какие будут соображения?

— Не пойму, — забубнил Ленечка, — Странный он. Очень странный. Ирка права, — есть в нем что-то… что-то жутковатое. Не преступное, нет. Что-то другое. А вот что — не пойму никак.

— Вот что, Ленька, — голос Пашки зазвучал решительно и жестко, — его каким-то образом обязательно нужно определить к нам в больницу. На всестороннее обследование. Не нравится он мне. С медицинской точки зрения не нравится, понимаешь? Этот удар трамваем в голову…

— Пока не понимаю, — сказал Ленечка. — И потом, как ты его положишь в больницу, если он, например, сам не захочет и у него нет документов?

— Это не важно. И класть вовсе не обязательно. Я мог бы договориться с коллегами, чтобы они в приватном, так сказать, порядке… А Ирина со своей стороны постаралась бы его тоже уговорить. За ручку бы отвела. Понимаешь, я уже почти догадался. Но это предположение настолько невероятно, что… — он умолк.

— Да ладно. Колись уж до конца, раз начал, — сказал Ленечка.

— Понимаешь, — голос Паши стремительно стал падать до шепота, — мне кажется, что он…

Дальше мне, как я ни старалась, не удалось ничего расслышать, — шепот мой примитивный «звукоуловитель» не улавливал.

— Не может этого быть! — воскликнул за стеной Ленечка.

И тут из комнаты послышался звон и грохот…

* * *

Я сидел и обалдело глядел на Пашку, безуспешно стараясь переварить услышанное. Всем своим видом Паша демонстрировал, что он отнюдь не шутит, но услышанное перевариваться все равно не хотело. Горящая спичка, которую я перед этим зажег с целью прикурить сигарету, обожгла пальцы. Я швырнул ее в пепельницу и воскликнул:

— Не может этого быть!

И тут из комнаты послышался звон и грохот…

…в коридор я выскочил первым, так как сидел ближе к кухонной двери, и там, в коридоре, немедленно столкнулся с Иркой, которая как раз вылетела из ванной комнаты. В правой руке она почему-то держала пустой стакан…

В комнате, привалясь головой к опрокинутому столу, среди остатков салата и битой посуды лежал Игорь.

Нет, вру. Не просто лежал. Он делал попытки встать. Его ноги загребали по полу, руки совершали какие-то совершенно невообразимые, абсолютно раскоординированные движения. Помню, левой он слепо шарил по воздуху перед собой, словно пытался найти невидимую опору, а правой быстро-быстро елозил среди осколков, как будто ловил какое-то шустрое насекомое… Его голова дергалась вперед и назад, ударяясь при этом о столешницу, а мимика лицевых мышц…

О, Господи!

Не дай мне еще когда-нибудь увидеть подобное.

Словно пьяный дьявол управлял его лицом. Оно, это лицо, одновременно хохотало и гневно хмурилось, ласково улыбалось и печалилось неизбывной печалью. Великое горе омрачало одну его половину, а хитрость и кокетливое лукавство корежили вторую.

— Что это, Ленечка?! — Ирину затрясло, и она больно вцепилась мне в плечо. — Помогите ему!

— Бесполезно, — сказал Паша, с профессиональным интересом наблюдая за происходящим. — Ему может помочь только пистолет. Да и то — неизвестно.

— К-какой пистолет?! — взвизгнула Ирина.

— Точнее не пистолет, — поправился друг Паша. — А выстрел из пистолета. Желательно в голову.

— Что… ты… говоришь… — хриплый шепот Ирины был страшнее любого крика.

— Ты гляди, гляди…

Тем временем то, что еще недавно называлась Игорем, поднялось на ноги. Оно сделало три быстрых и широких шага и ударилось в стену. От удара его качнуло назад, развернуло лицом к балконной двери…

Медленно и неуклонно тело Игоря двинулось вперед.

Звон выбитых стекол сотряс комнату.

Мы и рта раскрыть не успели, как тело, продравшись буквально сквозь дверь, очутилось на балконе, перевалилось через перила и молча кануло в февральской ночи.

«Третий этаж», — подумал я отрешенно.

Первым опомнился Пашка. Он прыгнул вперед, распахнул балконную дверь, выскочил на балкон и закричал, тыча рукой куда-то вниз:

— Смотри!

Я уже стоял рядом и смотрел.

Там, внизу, по замерзшей, ярко освещенной фонарями и окнами улице, бежал, нелепо и странно вскидывая ноги, Игорь. Или то, что когда-то им было.

Впрочем, бегом в прямом смысле слова это можно было назвать с большой натяжкой. Скорее, некое, отдаленно напоминающее бег, яростное топтание на месте.

Шаг вперед. Три назад. Четыре вперед. Два назад. Снова шаг вперед…

— Что я тебе говорил! — возбужденно кричал Пашка. — Этот человек мертв, понимаешь?! Он фактически мертв с той самой секунды, когда его ударил трамвай! Он умер тогда, на рельсах! Вся его последующая жизнь — это только бег петуха, которому отрубили голову и отпустили! Видел когда-нибудь такое?! Гляди, все, сейчас он упадет! Это агония!

Я глядел вниз на яростно бегущее, но не движущееся с места тело Игоря, и волосы шевелились на моей голове. Впрочем, февраль, как всегда, выдался ветреным.

Его движения все больше замедлялись и, наконец, он остановился, зашатался, рухнул на тротуар вниз лицом, дернулся и навсегда затих — бедная сломанная заводная кукла.

И тут рядом жутко и дико завыла Ирина.

Пять с половиной лет прошло с тех пор. Вот мы опять идем с Ириной по улице, и мужчины по-прежнему оборачиваются ей вслед… а я все думаю. Все эти пять с половиной лет я мучительно думаю о беге петуха. О нашем беге.

Потому что вовсе не обязательно столкнуться с трамваем, чтобы умереть, но продолжать движение. Столкновение с жизнью бывает куда страшней.

И НАЧАЛАСЬ ИГРА

Кислородная планета — штука в обозримой Вселенной редкая. Когда анализатор бесстрастным голосом доложил: «Кислорода — двадцать пять процентов, азота — семьдесят три, инертных газов — два процента», команда «Пахаря» переглянулась с радостным изумлением.

Устаревший, но недавно модернизированный грузовик класса «С» «Пахарь» занесло в этот малоисследованный сектор Галактики случайно. Всему виной, как утверждал Штурман, был новый бортовой компьютер, который наряду с гипердвигателем последней конструкции, а также иными приборами был установлен при капремонте.

Однако нет худа без добра, и теперь экипаж «Пахаря» с удовольствием разглядывал бело-голубую нежную жемчужину Незабудки — этим именем решили окрестить планету, которая кокетливо сияла им с обзорного экрана.

— Красивая планета, — умиленно вздохнул Доктор, беря с подноса свой стакан с коктейлем «Милый Джон» (коктейль по такому случаю приготовил и принес корабельный робот Умник).

— Да, — сказал Механик. Он уже отхлебнул половину стакана и теперь курил, щурясь на обзорный экран. — Только вот интересно, как там насчет разумной жизни?

— А также жизни вообще, — вставил Оружейник.

— Перейдем на низкую орбиту — узнаем, — сказал Капитан. — Сегодня, пожалуй, поздновато, а вот завтра начнем.

Утро началось с проверки. Мало ли что могли выдать приборы накануне? Однако проверка подтвердила — планета Незабудка обладает кислородной атмосферой.

Переход на низкую орбиту осуществился обычным путем, и автоматические исследовательские ракеты ринулись к поверхности Незабудки.

Прошло шесть часов. Четыре из пяти ракет благополучно вернулись на борт.

Еще через час анализатор был готов доложить результаты. Команда «Пахаря» дожидалась в рубке. Все эти семь часов они вели визуальное наблюдение за поверхностью планеты, прерываясь лишь на обед.

— Разумной жизни не обнаружено. Слишком опасных животных и растений тоже, — если бы анализатору пришлось сообщить о конце света, его голос вряд ли бы дрогнул.

— Чего и следовало ожидать, — пробурчал Штурман. — Молода еще.

— Кто? — спросил Механик.

— Вернее, что? — добавил Доктор.

— Планета, естественно, — поморщился Штурман.

— Сведений недостаточно, — отрезал Капитан. — Но в любом случае мы имеем полное право на посадку. Инструкция Комиссии по Контактам нам теперь не указ. Вернее, наоборот.

— Почему? — наивно осведомился Оружейник.

— При отсутствии видимых признаков жизни кораблю, обнаружившему планету, разрешается произвести посадку, — наизусть процитировал Умник.

— По местам! — скомандовал Капитан. — Садимся.

Они сели так, чтобы встретить рассвет.

Любой рассвет на любой планете непредсказуем, и стоит потратить горючее, чтобы его встретить. На Веронике, скажем, — восьмой от Фомальгаута планете, филетово-красные сполохи восхода обычно повергали наблюдателей в глубокую депрессию. Но здесь рассвет настолько напоминал земной, что даже саркастически настроенный Умник не нашел что сказать, когда экипаж благоговейно замер у экрана.

Кто-нибудь когда-нибудь непосредственно ощущал вращение Земли? Его, это вращение, можно почувствовать, если проснуться ранним утром в степи и стать лицом к востоку. Ровная степь как бы предлагает по ней пробежаться, и ты чувствуешь, что не солнце встает над горизонтом, а Земля несется навстречу светилу, и оно, нехотя подчиняясь круглобокости своей планеты, выбирается из-за окоема. Цвет неба при этом напоминает зеленое яблоко и синие глаза любимой одновременно. При соответствующем атмосферном давлении, конечно.

Давление соответствовало.

Команда «Пахаря» любовалась восходом местного солнца. Кажущийся эффект вращения Незабудки усиливался ее меньшим, чем у Земли, диаметром и тем, что обзорный экран передавал изображение местности с высоты в сорок метров.

Степь. Перед ними лежала ровная, без малейших всхломлений степь, и лишь высокие густые травы клонились и перекатывались волнами на ветру.

Солнце — довольно крупный «желтый карлик» — уже наполовину выбралось из-за горизонта, когда Механик ткнул пальцем в клавишу на пульте. Обзорный экран тут же развернул изображение на 180 градусов.

— Ух ты, черт… — осекся Оружейник.

Экран услужливо показал лес, который начинался в трехстах метрах от корабля.

Между лесом и «Пахарем» уверенно стоял на земле Незабудки чужой корабль.

Первым, как всегда, опомнился Умник и доложил, что, несмотря на знакомые очертания, корабль не имеет земных аналогов в его, Умника, памяти.

— Сам вижу, — буркнул Капитан.

— Молодец, Умник, — сказал Штурман и врубил компьютер на предмет опознания.

Компьютер не опознал. Это действительно был чужой корабль.

— Максимальное увеличение! — рявкнул Капитан, и Механик взялся за верньеры обзорного экрана.

Судя по всему, чужак опустился ночью. Во всяком случае, вокруг него не было заметно ни малейших следов высадки экипажа.

— Сели за два-три часа до нас, — задумчиво произнес Доктор.

— Ваши действия? — осведомился Умник.

— Заткнись, — коротко посоветовал Капитан.

— Уж больно все-таки похож обводами на земные корабли, — с сомнением протянул Оружейник.

— Однако не высаживались, — затянулся сигаретой Механик.

— Спят гуманоиды, — заключил Доктор.

— Кто первым ступит на планету… — начал было Штурман.

— Экипаж! — Капитан подвел черту. — Облачиться в биоскафандры! Вооружение обычное. Штурман остается на борту. Высадка!

— Опять Штурман… — вздохнул Штурман и с размаху уселся в кресло Капитана.

Чужак спал. И лишь когда они с величайшей осторожностью приблизились к нему почти вплотную, в нижней части корпуса распахнулся люк и оттуда появились четыре человеческие фигуры и один робот.

— Черт возьми, действительно гуманоиды, — сказал Доктор.

— Вооружены, — добавил Оружейник.

— Не стрелять! — лязгнул зубами Капитан.

В кого стрелять, в своих? Напротив землян в каких-то двадцати метрах стояли четверо людей, нервно сжимая в руках оружие. Во всяком случае, эти металлические трубки с прикладами очень оружие напоминали.

— Умник! — скомандовал Капитан. — Врубай интерком!

Слава инженерам и лингвистам обеих планет, создавшим интерком! Уже через два часа Умник, посоветовавшись со своим коллегой — чужим роботом, доложил, что готов к переводу.

— Приветствую вас, братья! — на чистом земном языке гаркнул чужой робот, который отличался от Умника чуть меньшим ростом.

Зато был шире в плечах.

— И мы приветствуем вас! — поднял руку Капитан, и Умник перевел его слова.

После взаимных приветствий выяснилось, что обе расы белкового происхождения, обитают на разных краях одной и той же Галактики и, видимо, по чистой случайности не встретились прежде.

— Широк мир, — философски заметил Механик.

— Теперь узок, — процедил Капитан.

— Правильно, узок, — вступил в разговор один из инопланетян. Судя по седине и тому, что он стоял чуть впереди остальных, — старший. — Как насчет приоритета? Наш узкий и тесный мир крайне нуждается в кислородных планетах.

— Наш тоже, — пожал плечами Капитан.

— Очень много сил приходится тратить на колонизацию некислородных планет.

— Очень много, — согласился Капитан.

— Мы первые сюда сели, — пошел напрямик инопланетянин.

— А мы первые ступили на эту землю, — резонно заметил Капитан.

…Местное солнце клонилось к закату. Между двумя кораблями в неглубокой, но довольно широкой ложбине был расстелен большой кусок брезента, на котором стоял стол и десять стульев. За столом, сняв скафандры (действие противомикробных инъекций началось), сидели экипажи обоих кораблей.

Пища братьев по разуму оказалась более вкусной, чем обычный рацион команды «Пахаря», зато коктейль «Милый Джон» вызвал неподдельное восхищение инопланетян. Только вот переговоры… Переговоры явно зашли в тупик. Никто не желал идти на компромисс.

— Послушайте, коллега, — в который раз начинал Капитан, незаметно подливая в стакан коллеги очередную порцию «Милого Джона», — ведь это ясно даже ежу…

— Ежу?

— Маленькое четвероногое животное с иглами на спине, — услужливо прокомментировал Умник. — Данное выражение употребляется в качестве идиомы, а отнюдь не как…

— Именно, — перебил его Капитан и сделал громкий глоток из своего стакана. — Тот, кто первым ступил на землю открытой планеты, и является ее хозяином.

— Кто первым приземлился на нее, — ровным голосом уточнил брат по разуму, прихлебывая в свою очередь из стакана.

«Милый Джон» способствовал сближению рас, но никак не мог устранить противоречий во взглядах на проблему приоритета. Уж больно нуждались они все в Незабудке, уж больно крепки на алкоголь оказались и те, и другие. Впрочем, земляне были готовы пойти на компромисс и поделить планету, но инопланетяне отвергали это предложение раз за разом.

— Мы первыми сели на эту планету и будем ею владеть! — не уставал повторять их старший. — И наше сотрудничество возможно только на этих условиях.

— Ладно! — хлопнул по столу Капитан, когда солнце скрылось за верхушками близлежащего леса. — Сегодня мы устали. Давайте завтра продолжим переговоры на свежую голову, а сегодня ночью как следует отдохнем.

Инопланетяне согласились, хотя их капитан не преминул заметить, что не видит в дальнейших переговорах особого смысла, — он явно слегка обиделся на «ежа».

Первыми утром в своей каюте проснулись Оружейник и Штурман. Выпив по стакану воды, они переглянулись и, не сговариваясь, выскочили из корабля.

Утро было прелестным.

— Умник, мяч! — весело крикнул в переговорное устройство на левом плече Оружейник.

Из открытого люка «Пахаря» вылетел футбольный мяч. Сам Умник предпочел остаться внутри.

— Эх! — воскликнул Штурман, посылая круглый кожаный шар свечой вверх. — Давненько не брал я в руки шашек!

…У Штурмана мяч срезался с ноги и отлетел далеко в сторону, тут же, однако, вернувшись к нему — трое инопланетян тоже вышли из своего корабля, и один из них отпасовал мяч Штурману.

Штурман отправил мяч Оружейнику. Оружейник принял его на грудь, опустил и сильно послал в сторону инопланетян. Мяч точно вернулся назад.

Некоторое время они пасовали друг другу, перебегая с места на место, пока Оружейник, поймав мяч в руки, не крикнул:

— Умник! Живо сюда! — и добавил, когда недовольный робот появился рядом: — Ребята, а не сыграть ли нам в футбол пять на пять?

Через десять минут команды оживленно обсуждали правила игры. Оказалось, что мини-футбол землян практически соответствует похожей игре братьев по разуму.

— Стоп! — сказал Капитан, когда общие правила игры были уточнены. — У меня есть предложение. Давайте играть на планету.

— То есть?

— То есть кто выигрывает, тот и принимает окончательное решение. Если вы — она ваша. Если мы — владеем ею вместе. Я имею в виду планетой.

— Нам нужно посоветоваться.

— Нам тоже, — сказал Доктор и потянул Капитана за рукав комбинезона.

— Вы в своем уме, Капитан? — сказал Доктор, когда они отошли в сторонку. — Лично я не играл в футбол десять лет.

— А я пятнадцать, — отпарировал Капитан.

Команда «Пахаря» внимала рядом.

— А если они согласятся?

— Я на это надеюсь.

— Простите, Капитан, — вмешался Штурман. — А если проиграем?

— Если мы проиграем, — веско сказал Капитан, — то я подам в отставку.

— Черт возьми! — сплюнул на незнакомую траву Механик. — В конце концов, мы ничего не теряем. Пусть потом дипломаты разбираются.

— Даже если проиграем… — начал Оружейник.

— Великодушие победителя? — полувопросительно поднял брови Доктор.

— Надо выиграть, — твердо сказал Капитан.

— Я, конечно, в «рамке», — притворно вздохнул Штурман.

К ним уже приближалась делегация инопланетян.

— Мы согласны, — перевел коллега Умника. — Два тайма по тридцать минут.

— И пятнадцать минут дополнительного времени в случае ничьей, — быстро добавил Капитан.

— И по семь пенальти в случае ничьей опять, — сказал их старший.

Штурман тяжело вздохнул.

— До первого гола потом? — спросил Капитан.

— Жребий, — не согласился инопланетянин.

— Согласен, — сказал Капитан.

Роботам потребовалось ровно сорок минут, чтобы утрамбовать и разметить площадку, а также установить импровизированные ворота. За это время обе команды успели слегка позавтракать и переодеться.

И грянул матч!

В команде «Пахаря» самыми опытными были Механик и Капитан — оба когда-то неплохо играли в футбол. Впрочем, и Штурман, обладая отменной реакцией, казался в воротах на своем месте. Капитан вместе с Доктором взяли на себя защиту, а Механик с Оружейником нападение. Умник и чужой робот исполняли обязанности арбитров.

Противник оказался быстрее, но уступал в технике. Минут десять команды приноравливались к манере игры друг друга, пока Механик, получив хороший пас от Оружейника, не открыл счет. Инопланетяне, отбросив осторожность, прижали землян к воротам и вскоре отквитались. Игра шла вовсю. Азарт охватил обе команды. Кому-то уже крепко досталось по ногам, кто-то уже пытался спорить с судьями, что, естественно, было совершенно бесполезно. Громкие крики игроков раздавались на сотни метров вокруг.

Первый тайм закончился со счетом 2:3 в пользу инопланетян, и команды расположились на траве каждая у своих ворот.

— Ты смотри, куда пасуешь! — втолковывал Доктору Капитан. — И старайся играть на опережение. А ты, Механик, поменьше водись. Оружейник, ты сначала думай, а уж потом беги. К Штурману у меня претензий нет, хотя третий мяч он, по-моему, зевнул.

— Мне показалось…

— Что?

— Их точно пятеро, Капитан? Я имею в виду на борту.

— Говорят, пятеро, а что?

— Мне показалось, что я видел какое-то движение возле их корабля.

— Ты, черт возьми, на поле смотри, а не на чужой корабль! — сердито заметил Механик. — А вы, Капитан, тоже хороши! Могли бы быть и поагрессивнее в защите. С вашей-то массой…

Второй тайм начался с пропущенного гола, и соперник повел в счете 4:2. Видимо, это их несколько расслабило, потому что сначала Оружейник, а затем Капитан сравняли счет. Накал матча возрастал вместе с высотой солнца над горизонтом. Вряд ли кто-нибудь уже думал об условиях встречи. Всем просто хотелось выиграть. Игроки не видели и не замечали ничего вокруг, кроме мяча и ворот противника, куда этот мяч нужно было затолкнуть любой ценой. Усталость брала свое, но космонавты искали и находили в себе какие-то неведомые ресурсы сил.

При счете 6:6, когда до конца основного времени оставалось не более минуты, в ворота землян был назначен пенальти.

— Тебе не стыдно, Умник? — прохрипел Капитан, который только что снес соперника у своих ворот.

Все, не отрываясь, глядели на мяч, который бережно установил нападающий инопланетян.

На долю секунды Штурман отвел глаза в сторону и вдруг замер с открытым ртом. Инопланетянин пробил. Мяч попал Штурману в лоб и отскочил на угловой. Штурман от неожиданности упал. Крики восторга и разочарования сотрясли воздух. Команды вздрогнули и в недоумении огляделись.

На склоне, полого подымавшемся к кораблю инопланетян, расположились около сорока особей гуманоидов. Все они громко кричали и размахивали руками.

— Эт-то кто? — прошептал Капитан.

— По-видимому, болельщики, — индифферентно предположил Умник.

— Местные, — добавил чужой робот. Они с Умником явно нашли общий язык.

Соперник жался поближе к землянам — путь к их кораблю был отрезан.

От группы болельщиков отделился высокий гуманоид в одежде из шкур, скорее всего Вождь, и, подойдя ближе, начал речь. При этом он показывал свои руки, в которых не было оружия. Речь Вождя длилась долго и прерывалась время от времени дружными криками соплеменников. Умник и его коллега внимательно слушали, включив интеркомы. Пока Вождь говорил, люди с интересом разглядывали хозяев Незабудки. В том, что они хозяева, сомнений не было.

— Первобытно-общинный строй, — задумчиво протянул капитан соперников, протягивая Капитану большую пластиковую флягу с водой.

— И как похожи на нас… — Капитан отпил воды и передал флягу Механику.

— С точки зрения теории вероятности, встреча столь близких друг другу гуманоидных рас в течение двух дней практически невозможна, — сказал коренастый вратарь инопланетян, протягивая в свою очередь руку к фляге.

Тем временем Вождь закончил и отдал команду своим людям. Человек пять из них вскочили на ноги и скрылись за кораблем инопланетян. Умник задал Вождю какой-то вопрос. Тот ответил. Умник спросил опять. И Вождь ответил снова.

— Эге, Умник, — воскликнул Капитан. — Ты уже разобрался, я вижу?!

— Еще немного, Капитан, — сказал Умник.

Пятеро ушедших вернулись назад, таща на себе тушу какого-то животного. Тушу бросили у ног Вождя и передали ему лук и колчан со стрелами, которые тот аккуратно положил на убитое животное, отдаленно напоминающее корову, и, отступив на шаг назад, заговорил снова.

— О чем он? — одновременно спросили два капитана.

— Капитан… он… он, кажется, предлагает обмен! — Умник был явно взволнован, чего с ним никогда не случалось.

— Обмен?! На что?

— Вот это животное и лук со стрелами на… футбольный мяч!

— Что?!

— Точно, на футбольный мяч, — сказал Умник, переспросив Вождя. — Он говорит, что это очень вкусное мясо и очень хорошее оружие…

Начались переговоры. По словам Вождя, его племя было самым большим и сильным в радиусе двадцати дней пути, и он обещал пришельцам свое покровительство и защиту в случае их согласия на обмен.

Команды кораблей уселись на траву посовещаться. Вождь с достоинством отошел к своим. Белый футбольный мяч сиротливо лежал там, куда отлетел от удара о лоб Штурмана.

— Как поступим? — спросил Капитан.

— Во всяком случае, ясно, что планеты этой нам не видать как своих ушей, — вздохнул капитан бывших соперников.

— М-мда… Инструкция Комиссии по Контактам…

— Вот-вот, у нас похожие инструкции.

— Так что, взлетаем?

— Грех упускать такую возможность…

— Послушайте, коллеги, — вмешался Доктор, — давайте мы им этот мяч подарим, а сами, воспользовавшись случаем, посидим здесь недельку-другую. Планету исследуем, с братьями по разуму пообщаемся, да и друг друга было бы неплохо узнать получше.

— Идея хорошая, — сказал кто-то из инопланетян.

— Так что, голосуем? — спросил Капитан. — Кто за?

Десять рук взметнулись вверх, и судьба единственного в этом секторе Галактики футбольного мяча была решена.

Последующие две недели пролетели как один день. Обе команды и представители племени кремба крепко сдружились и помогали друг другу во всем. Но вот основная информация была собрана, и наступило время прощаться.

Близился вечер, когда десятеро людей и два робота выстроились напротив Вождя и его приближенных. Толпа кремба затихла шагах в тридцати за Вождем. Двумя руками держал Вождь футбольный мяч. Он поднял его над головой, и последний шорох слетел с толпы.

— Дорогие гости! — торжественно начал он. — Мы знаем, что вашим небесным колесницам все равно, когда отправляться в дальний путь домой — сейчас или через два часа…

Космонавты настороженно переглянулись.

— У нас к вам огромная просьба, — он умолк, подбирая слова, и его лицо побледнело от волнения.

— Говори, Вождь, — подбодрил его Оружейник, — чего уж там… все, что в наших силах…

Капитан пригвоздил его к земле взглядом.

— Сыграйте с нами в футбол! — выпалил наконец Вождь и, протянув мяч Капитану, просяще добавил: — Пожалуйста…

Ростов-на-Дону, 1993 год.

ИМЯ ДЛЯ ГЕРОЯ

Любые совпадения имён и фамилий в данном тексте с реально
существующими носят исключительно случайный характер.

Автор

Разнообразием закусок и выпивки стол не отличался, но того, что на нем имелось, для двух, сидящих за ним мужчин, было вполне довольно. Имелось же на нём следующее: разломанная на щедрые куски гриль-курица, черный хлеб, солёные помидоры, молодая варёная картошка, аджика, крупный пучок черемши и початая литровая бутылка водки «Русский стандарт».

Веранда садового домика, на которой выпивали и закусывали мужчины, выходила своей длинной стороной на сад-огород. Короткая же сторона граничила с забором-штакетником, за которым тянулся голый, поросший редкой травой, пустырь.

Сразу за пустырём начиналось городское кладбище и отсюда, с веранды, при желании можно было разглядеть могильные кресты и фигурки людей, пришедших навестить дорогой им прах.

— Как тебе соседство, кстати? — спросил Жора Игнатенко, разливая по рюмкам водку и одновременно кивая в сторону погоста.

Его сотрапезник и владелец дачного участка, писатель Юрий Десятник взял наполненную рюмку и подмигнул старому товарищу:

— А что — соседство? Нормально. Я их не трогаю, ну и они меня тоже… не трогают. Так и живём.

— За это и выпьем, — предложил Жора.

Вкусно закусив, писатель достал из пачки сигарету, прикурил от спички и со вздохом откинулся на спинку стула.

— Хорошо сидим, — сказал Жора.

— Хорошо, — подтвердил Юра и снова вздохнул.

— Чего вздыхаешь, сочинитель? — проницательно глянул на друга Игнатенко. — Солнышко, лето, суббота, водочка. Закуска, опять же. Мало тебе? Девчонкам можно позвонить.

— Э, не в девчонках счастье…

— Вот чудак, — с интонациями Карлсона, который живёт на крыше, сказал Жора. — А в чём же ещё?

— Не в чём, а когда, — назидательно поправил его Десятник. — Когда писатель счастлив?

— Когда гонорары часто и много, — предположил Жора.

— Ну, гонорары, конечно, тоже… того… не помешают. Но не это главное. Главное, когда работа идёт. Тогда точно знаешь, что и гонорары будут, и любовь читателя, и самоуважение, и всё остальное.

— Кто б сомневался. А у тебя что, не идёт?

— Да не то, чтобы совсем не идёт, но, понимаешь, возникла одна трудность. Три дня уже бьюсь, зараза, и ничего не выходит.

— Что за трудность?

— Да, вроде бы, мелочь, ерунда. А из-за неё книга стоит.

— Тьфу, чёрт! Что ты ходишь вокруг да около? Я, конечно, не писатель, но, что касается преодоления разного рода трудностей, кому хочешь сто очков вперёд дам. Давай, ещё по одной и рассказывай.

Они выпили, и хозяин дачи поведал другу Жоре о своём творческом затыке. Как оказалось, новая книга встала из-за того, что писатель Юрий Десятник никак не мог найти для своих героев имена и фамилии.

— Понимаешь, — с жаром объяснял он, — имена персонажей — это очень важная вещь. Они должны подходить, как… ну, как хорошая обувь к ноге подходит. Чтобы нигде не жало и не тёрло. Чтобы ноги не парились, не мёрзли и не уставали. В общем, удобно должно быть. Так же и с именами. Раньше мне как-то удавалось подбирать моим героям верные имена, а сейчас, вот, что-то застопорилось. То совсем уж избитое и серое подворачивается, то, наоборот, слишком яркое, вычурное. А уж о фамилиях я вообще молчу. Совсем завал. Видно, иссяк. Весь запас приличных фамилий на других героев уже истратил. А новые взять негде. И придумать не могу. Какая-то сплошная пошлятина в голову лезет да несуразица.

Писатель замолчал и потянулся к бутылке.

— Тю! — засмеялся Игнетенко. — Я думал, что серьёзное, а тут… Имена с фамилиями! У тебя что, мало друзей и знакомых? Бери да пользуйся.

— Дурак ты, Жора, — обиделся Десятник. — Я серьёзно, а тебе всё хаханьки. Ну, сам подумай. Нельзя писателю использовать имена живых людей. Особенно знакомых. Сразу все начнут сравнивать героя литературного с этим конкретным человеком. Сплетни тут же пойдут, обиды, недоразумения. Объясняй потом всем и каждому… Вот, представь, что я дам какому-то персонажу твоё имя и фамилию. Хочешь, расскажу, как это воспримут? Если персонаж будет отрицательным, обидишься ты и те, кто к тебе хорошо относится. Если положительным, но не похожим на тебя, люди решат, что я или нюх потерял или подхалимничаю зачем-то. Да тебе и самому будет неловко. Если ни то, ни сё, то и вовсе будет непонятно. Зачем, скажут, он это сделал? Почему? Что это за серенькая такая незаметная личность выведена под именем Жоры Игнатенко в новом романе известного писателя Юрия Десятника? И чем всё кончится? Да тем, что мы с тобой насмерть рассоримся, и дружбе нашей придёт конец. То же и с остальными моими друзьями и знакомыми. Понимаешь, всё должно быть естественно. Когда всё естественно, то даже случайное совпадение не напрягает. Ни меня, ни читателя.

— Ишь ты, сложности какие, — хмыкнул Жора. — Куда там твоей политкорректности. Но ты, наверное, прав. Извини, не подумал. Но ничего, первый раз не считается. Сейчас ещё разок подумаем.

Игнатенко закурил и устремил взгляд поверх головы друга-писателя в направлении пустыря.

— Ну-ну, — сказал Десятник, берясь за бутылку, — думай. Только не очень долго, а то водка нагреется.

— Не нагреется, — рассеянно пробормотал Жора. — Сейчас я… О! Есть! — его глаза весело расширились. — О-бал-денная мысль! По-моему.

— Я весь внимание, — заверил писатель.

— Ты, кажется, сказал, что нельзя брать имена живых людей. Так?

— Ну, не то, чтобы совсем нельзя… Нежелательно.

— Хорошо. Посмотри вон туда, — Жора ткнул пальцем за спину Десятнику. — Что ты видишь?

— Мне и смотреть не надо, — сказал Юра, не оборачиваясь. — Нет там ничего. Пустырь.

— А за пустырём? — не унимался Жора.

— Ну, кладбище. И что?

— Ещё не догадался? Самое большое кладбище в городе. Действующее. Тысячи захоронений. И тысячи имён и фамилий. А заодно и отчеств, если понадобится. Подумай. Тебе всего-то и надо, что прийти туда с блокнотом и подобрать нужные имена. Ну, как идея, а?! С тебя бутылка, не считая этой.

И Жора с победным видом поднял рюмку и провозгласил:

— За то, чтобы мы всегда находили выход из любого положения!

Десятник машинально выпил и почесал лоб.

— Черт возьми, — неуверенно улыбнулся он. — Ты знаешь, а ведь в этом что-то есть! Определенно есть. Особенно, если брать имена со старых могил. Со старых и заброшенных, о которых уже никто не помнит. Спасибо. Голова! Завтра же и попробую.

— А что не сегодня? Солнце ещё высоко.

— Сегодня я выпил, — назидательно пояснил Десятник. — И вообще, отдыхаю. Нет, только завтра. Тем более, что если и завтра, на трезвую голову, мне твоя идея покажется достойной, то, значит, она точно хороша, и её можно смело воплощать в жизнь.

На следующий день Юрий Десятник проснулся довольно поздно и сразу же вспомнил о вчерашнем разговоре. Некоторое время он лежал, стараясь уловить теперешнее свое отношение к неожиданной идее друга.

Пока не попробуешь, не узнаешь, наконец, решил он про себя. Сейчас, вот, позавтракаю и пойду. Проверим Жоркину мысль в деле. Действительно, интересно может получиться.

Умывшись, одевшись и позавтракав чашкой кофе и двумя бутербродами с сыром, хозяин дачи прихватил с собой лёгкую сумку через плечо, бросил в нее блокнот для записей, шариковую ручку и сигареты, сунул босые ноги в сандалии и отправился на кладбище.

От калитки его дачи до первых могил, если идти по дороге, было около двух километров, и поэтому он пошёл напрямик, через пустырь, по одной из тропинок, протоптанной к обиталищу мёртвых живыми.

Десятник шёл по тропинке, оглядывал просторный загородный горизонт с дальним синеватым леском и редкими облаками и размышлял о том, почему некоторые люди столь охочи до посещения кладбищ.

И ведь не только пожилые, думал он, а и вполне себе жизнеспособные и молодые. Традиция? Любопытство? Затаённый страх перед чертой, которую рано или поздно каждому надо будет перейти? Дань уважения и памяти к тем, кто уже там, а не здесь? Но ведь ритуал, не больше. Уважение и любовь нужно испытывать в сердце, а не на могиле. Впрочем, наверное, многим так легче. Своеобразный психологический костыль. Пришёл на могилку, посидел, вспомнил, выпил, наконец…

Восточная сторона городского кладбища, на которую вышел Юрий, пестрела свежими захоронениями. Их было легко узнать по грудам полуувядших цветов, венкам, а также отсутствию крестов и памятников, — родственники и друзья покойных не успели ещё полностью оплатить ритуальные услуги.

Миновав по дороге несколько похоронных церемоний, Десятник пересёк центральную и вышел к старой, западной части кладбища. Тут его шаг как-то сам собой замедлился, и писатель внимательно огляделся по сторонам.

Он попал в тишину, покой и тень.

Тишина и покой возникали совершенно естественно из-за отсутствия здесь основных производителей шума и суеты — людей. Тень же создавали разросшиеся деревья — в основном многочисленные клёны и тополя, посаженные, вероятно, не один десяток лет назад.

Уже через двадцать минут Юрий понял, что Жорина идея оказалась на редкость удачной. Какие только замечательные имена и фамилии, а также их сочетания не попадались ему здесь! Только записывай. Чем он немедленно и занялся, выудив из сумки блокнот и ручку.

Бодягин Пафнутий Ильич. Еще в девятнадцатом веке мужик родился. Надо же… Пафнутий. Так. Егонова. Наталья Павловна. Имя-отчество удачное, а вот фамилия какая-то непонятная. Егонова… Яга? Ладно, запишем на всякий случай. Может, пригодится. Клюшников. Леднёв Михаил Игнатьевич. Знавал я, помнится, одного Леднёва… Орлова Надежда, Лукьянова Марья Сергеевна, Сидоров. Ну, это общеизвестно. Ага. Вот интересно. Топич Ерофей Казимирович. Родился в 1914-м, умер в 75-м. Шестьдесят один год прожил дядька. Маловато. Имя, конечно, по нынешним временам довольно экзотическое. А вот фамилия неординарная. Из западных славян, вероятно. Запишем. Черногорская. Зинаида Афанасьевна. 1912 года рождения. Хороша фамилия! И женщина была красивая, если по фото судить. Надо же, снимок-то неплохо сохранился, хоть и времени прошло черт-те сколько. Беклемишев…

Писатель увлекся. В его воображении уже мелькали обрывки сцен и картин.

Вот роковая красавица Черногорская взволнованно ходит по залу (какому, на фиг, залу? Я что, любовно-исторический роман собираюсь писать? Ладно, пусть просто по гостиной)… по гостиной в ожидании важного известия. Заламывая руки (тьфу!). А тем временем лощеный негодяй Топич… только не Ерофей, конечно, а… Нет, так не пойдёт. Это меня куда-то в начало прошлого века заносить начинает. Ладно, дома разберёмся. Сейчас ещё пяток-другой запишем, и хватит, пожалуй, для первого раза.

Раздвигая кусты, и ныряя под низкие ветви деревьев, он пробирался к давно заброшенным могилам и заполнял уже четвёртую страницу блокнота, когда сзади его окликнули:

— Мил человек!

Десятник вздрогнул, едва не выронил из пальцев ручку, и оглянулся.

Не более чем в двух метрах от него стоял, легко опираясь на потемневшую от времени палку с круто, подобно бараньему рогу, изогнутой ручкой, невысокий старик.

Был он одет в совершенно вылинявшие, но чистые джинсы, клетчатую синюю рубаху и потрёпанный временем, но, опять же, чистый, тёмно-серый пиджак. Густые и совершенно белые прямые волосы спускались до плеч и странно гармонировали с пронзительно-синими глазами старика, строго и в то же время насмешливо глядящими из-под нависших бровей.

— Здравствуйте, — неуверенно сказал Юрий. — Я не слышал, как вы подошли.

— А я и не подходил вовсе, — загадочно промолвила старик. — Но здравствуй и ты. Уж что-что, а здоровье тебе, гляжу, — ой как понадобится.

Вот же, черт, с неудовольствием подумал Десятник, принесла нелёгкая… И чего ему надо? Терпеть не могу этих стариков и старух, вечно лезущих не в свое дело. Все бы им следить да поучать. Все им не так и неправильно. Все-то им мешают, и всем-то они недовольны. Давно уж о своей душе задуматься надо, так нет — хлебом не корми, дай чужую повоспитывать.

— В каком это смысле? — нахмурился писатель, захлопывая блокнот и, не глядя, засовывая его в сумку.

— Да в прямом, — усмехнулся в седые усы старик, не сводя с Юрия глаз. — Здоровье каждому человеку не помешает. А уж тебе — и подавно.

— Это ещё почему?

Он, наконец, спрятал блокнот и ручку и решительно повернулся к собеседнику всем корпусом. Надо заметить, что габаритов писатель Юрий Десятник был весьма внушительных — при росте метр восемьдесят пять и живом весе под сотню килограммов.

Дедуля, однако, ничуть не смутился и продолжал насмешливо, но уже не строго, а, скорее, с оттенком сожаления, глядеть на Юрия.

— Да потому, что дело ты задумал для здоровья опасное, — объяснил старик. — Как бы пожалеть не пришлось. Мертвые не любят, когда их дразнят попусту.

— Ерунда какая-то, — сказал Десятник. — Дразнят… Что вам надо, дедушка? Шли бы своей дорогой. А я уж со своими делами как-нибудь сам разберусь.

— Ну, сам так сам. Моё дело предупредить, а там… Захочешь, — придешь. О, ты посмотри! Никак лиса!

Юрий обернулся.

Никакой лисы, конечно, сзади не было. А когда он повернулся обратно, то не обнаружил и старика. Странный дед исчез беззвучно и бесследно, как ниндзя, что, учитывая его возраст, было весьма удивительно.

Только настрой весь мне сбил… дедуля, подумал Юрий с досадой. Ладно, довольно на сегодня, пожалуй. И так набрал достаточно. А не хватит, можно будет ещё прийти.

Работа писателя может показаться стороннему и малосведущему в писательском деле наблюдателю и не работой вовсе.

Сидит человек за компьютером, пишущей машинкой или просто держит на коленях тетрадь и что-то время от времени записывает. Потом встаёт, ходит по комнате, курит (если, конечно, он подвержен этой дурной привычке), пьёт кофе, бессмысленно таращится в окно, ерошит волосы, чешется в разных местах, копается в каких-то книгах или Интернете, выходит на прогулку, возвращается, снова садится к листу бумаги или экрану монитора… В общем, совершает массу обыденных, привычных движений.

А в результате этих, иногда малоэстетичных, действий на свет рождается несколько страниц художественного текста.

Текста, который потом заставит читателя плакать, смеяться, размышлять и жизни, или, в конце концов, просто на минутку отвлечёт от тех неисчислимых и большей частью нерадостных проблем, которые давят на него в повседневности.

У всякого писателя свои методы работы.

Юрий Десятник предпочитал метод интуитивный. Он садился за компьютер без тщательно проработанного плана, имея в голове лишь приблизительную схему будущего произведения, а в душе — горячее желание родить на свет текст, который было бы не стыдно прочитать самому.

…Теперь, когда, благодаря замечательной идее друга Жоры, творческий кризис был успешно преодолён, работа у Юрия пошла. Жена находилась в длительной заграничной командировке; сын, после окончания второго курса института, укатил с товарищами в конный поход по Алтаю; и писатель, которому никто не мешал, вошёл в привычный режим и ежедневно выдавал «на гора» по четыре-пять страниц нового романа, отвлекаясь только на прогулки к ближайшему продуктовому ларьку, приготовление нехитрой пищи и необходимую уборку своего дачного жилья.

Сведения, добытые им на кладбище, очень пригодились. Он не просто знал теперь, как ему назвать того или иного героя, а чувствовал, что с этими как бы «настоящими» фамилиями, именами и отчествами его литературные, выдуманные от начала и до конца персонажи, обретают плоть, становятся яркими и живыми.

В пятницу, после обеда, когда Десятник только-только помыл посуду и собрался немного подремать на веранде перед работой (в комнатах днем было душновато), в дом от калитки настойчиво позвонили. Недоумевая, кто бы это мог быть, Юрий пошёл открывать.

За калиткой обнаружился молодой щеголеватый лейтенант милиции в летней — с короткими рукавами — рубашке навыпуск, тщательно отглаженных брюках и новенькой, лихо сдвинутой на затылок, фуражке.

Зеленоватые глаза лейтенанта смотрели доброжелательно и даже весело. Но в руках он держал папку для бумаг из коричневого кожзаменителя, а под рубашкой, справа на ремне, угадывалась пистолетная кобура, недвусмысленно подчёркивая всю серьёзность визита представителя власти.

— Вы ко мне? — удивился писатель.

— В том числе и к вам, — подтвердил милиционер.

— Прошу, — Десятник провел лейтенанта на веранду и предложил стул.

— Дело в следующем, — начал милиционер. — Тут у вас позавчера ночью один чудик стрельбу из охотничьего ружья учинил. Слава Богу, никого не ранил… Надо разобраться. Вы позавчера здесь были?

— Да. И вчера, и позавчера, и неделю назад.

— Слышали что-нибудь?

— Нет, — покачал головой Юрий. — Никакой стрельбы не слышал. Я очень крепко сплю. А где стреляли-то? И кто?

— Не очень далеко от вас — на соседней улице. Хозяин одной из дач. Вы ведь писатель?

— Да, — признался Десятник. — А что?

— Я подумал, что вам, как писателю, это может быть интересно. Представляете, мужик заявил, что к нему в дом лез зомби.

— Кто?!

— Зомби, — охотно пояснил лейтенант. — Ну, оживший мертвец, значит. Тут кладбище рядом, вот мужик и… Но самое смешное, что он оказался трезвым!

— Кто, зомби?!

— Чувство юмора я уважаю, — чуть улыбнувшись, сообщил представитель закона. — Особенно у писателей. Мужик был трезвый. Ладно, если вы ничего по этому поводу сообщить не можете, я пойду. Служба.

— Рад бы, но… — Юрий развёл руками.

Милиционер пожелал творческих успехов, попрощался и ушел.

— Черт-те что, — пробормотал, закрывая калитку, Юрий. Спать ему совершенно расхотелось.

Юрий Десятник считал себя профессионалом. Человеком, способным качественно выполнять свою работу в любых условиях. Так оно обычно и было, но сегодняшний визит милицейского лейтенанта выбил сочинителя из привычной колеи. Промучившись за клавиатурой час, он понял, что работа окончательно застопорилась и решил съездить в город, чтобы сменить обстановку и развеяться.

Предполагая, что в городе наверняка придется с кем-нибудь выпить, за руль он садиться не стал, а отправился к ближайшей остановке автобуса, до которой было десять минут ходу.

Под навесом остановки, пустынной ввиду буднего дня, на скамейке сидели две женщины неопредёленного возраста и о чем-то беседовали. На скамейке оставалось свободное место, но Десятник, чтобы не мешать, деликатно остановился в сторонке и закурил, став невольным свидетелем разговора, поскольку голоса у женщин оказались на редкость пронзительными.

— …мертвец, — сказала одна. — Самый настоящий. Представляешь?

— Не может быть, — ахнула вторая.

— Как же не может, если дочка Инны Петровны заикаться стала? До вчерашнего дня нормально говорила, а тут — на тебе. Заикается. С испугу-то.

— А нечего по ночам шляться на кладбище, — с неожиданной мстительностью сказала вторая.

— Ой, Рита, ну что ты, в самом деле. Будто сама молодой не была! Где ж девчонке с парнем миловаться-то ещё? Дома родители, а там, в старой части, самое то — деревья, травка… Лето же сейчас, тепло… — в голосе первой прорезались мечтательные нотки.

— Не пойму я тебя, Света. Рассуждаешь, как… не знаю кто. Молодежь совсем стыд потеряла. Девки с голым пузом ходят по улицам, и хоть бы хны. Позорище сплошное.

— Мода такая.

— Мода… Не мода у них такая, а норов бесстыжий. Ни бога, ни людей не боятся. Вот мертвецов разве что…

— А то мы кого-то боялись по молодости!

— Не знаю, как ты, а я такой не была.

— Это какой же такой? — тихо, но с нажимом осведомилась первая, и Десятник понял, что сейчас начнётся обычная бабья свара.

Он уже хотел отойти подальше, но тут подъехал автобус и прервал чуть было не разгоревшуюся ссору.

Город встретил писателя уже изрядно подзабытым шумом, яркими красками и бензиновой духотой. Прослонявшись минут сорок по центральным улицам и не встретив ни единого знакомого, Юра Десятник купил шесть бутылок холодного пива и зашел в редакцию городской газеты, где его все знали и любили, поскольку в городе было всего четыре настоящих писателя, но Десятник пользовался наибольшей популярностью в народе, и газета время от времени с удовольствием публиковала его материалы.

В отделе информации он обнаружил редактора Евгения Маховецкого и фотокорреспондента Николая Хомякова. Оба по случаю жары и планового пропуска номера откровенно скучали, и поэтому явление Десятника и пива было встречено с энтузиазмом.

— Ну, акулы пера, что нового? — задал провокационный вопрос Юрий, когда первая жажда была утолена.

— Смеешься? — лениво осведомился фотокор Хомяков, откидываясь на спинку стула. — Лето. Жара. Пыль. Вот и все новости.

— Ну почему же, — возразил коллеге Маховецкий. — Есть одна интересная новостишка. Только не знаем еще, как ее правильно подать.

— А что так? — удивился Десятник, зная профессиональную всеядность братьев-журналистов.

— А, — махнул рукой Хомяков. — Фигня полная. Как всегда летом. Крыша у людей от жары и безделья едет, вот и плетут невесть что. Живые мертвецы им мерещатся, понимаешь…

— Как, как? — заинтересовался Юрий. — Ну-ка, расскажи.

— Облом, — сказал фотокор. — Брешут люди.

— Пива больше не дам, — пригрозил писатель. — У меня в сумке ещё три бутылки, между прочим.

— Это шантаж, — заявил Хомяков. — Ладно, слушай.

И он рассказал то, о чем Юрий сегодня уже слышал, но не в таких подробностях.

Якобы, позавчера ночью к некоему гражданину, проживающему в том же дачном поселке, что и Юрий, привиделось, что в его дом лезет живой мертвец. Гражданин устроил стрельбу из охотничьего ружья и насмерть перепугал соседей, которые, не долго думая, вызвали милицию.

— Ну, повязали мужика, конечно, — живо рассказывал, вошедший во вкус фотокорреспондент. — Так он трезвый оказался, представляешь? Но самое интересное, что на кустах нашли обрывки какой-то совсем ветхой одежды. Мне знакомый мент из УВД рассказывал. Но там ведь у вас бомжи шляются. Особенно летом. Так что, все объяснимо. Иного бомжа от живого мертвеца и не отличишь. И ещё не известно, кто лучше выглядит. Ну вот. А вчера ночью вторая история приключилась. Девчонка с парнем решили на кладбище приятно время провести. Ну и, вроде как, в самый интересный момент на них из кустов тоже мертвец вышел. Парень, извини за неаппетитные подробности, об… рался, а девчонка заикаться стала. Такие, вот, дела. — Хомяков замолчал и выразительно покосился на сумку с пивом.

Домой на дачу писатель вернулся поздно на такси и в состоянии изрядного подпития. В редакции пивом они, разумеется, не ограничились, перебравшись с окончанием рабочего дня в ближайшее открытое кафе в парке, который находился прямо через дорогу от редакции. В кафе им попались ещё несколько старых знакомых, и веселье по случаю встречи и пятничного вечера продолжилось до самого закрытия.

Позже Юрий и сам не мог понять, отчего его потянуло вернуться на дачу, хотя он вполне мог бы остаться ночевать в городе. Но то, что он поддался интуиции и вернулся, не только предопределило все последующие, происшедшие с ним события, но и ощутимо изменило мировоззрение сочинителя.

В половине первого ночи, расплатившись с таксистом, Десятник вышел из машины и нетвердой походкой направился к своей калитке. За его спиной развернулось и уехало в сторону города такси. Свет фар на секунду выхватил из темноты калитку и часть забора, метнулся по кустам и пропал. Писателя окружила ночь.

Впрочем, свет ему был и не нужен, поскольку он знал здесь наизусть буквально каждую пядь земли. Доставая на ходу из сумки ключи, Десятник приблизился к калитке, оперся на неё правой рукой… и чуть не упал, когда металлическая дверца легко распахнулась внутрь.

Ни хрена себе. Я что, калитку не закрыл? Странно. Да нет, вроде, закрывал. Хотя с моей рассеянностью… Или… Блин, неужто воры? Брать у меня, конечно, особо нечего, но вот компьютер… И даже не сам компьютер, а та информация, которая в нем…

Он закрыл за собой калитку и всмотрелся в темноту. Ему показалось, что окно в его кабинете слабо мерцает каким-то отраженным и очень знакомым светом, как будто кто-то сидит за включенным компьютером…

Сын, что ли вернулся? Или жена? Странно. Без предупреждения… На них не похоже.

Стараясь держаться по возможности ровно, Десятник прошёл по садовой дорожке и поднялся на веранду.

И тут же он почуял запах.

Так пахнет разрытая земля и старые, пролежавшие невесть сколько лет в отсыревшем подвале или сарае, вещи.

Чувствуя, как стремительно выветривается из головы хмель и, одновременно с этим ощущая настоятельное желание немедленно покинуть дачу с наивозможной скоростью, Десятник, сглотнул набежавшую горькую слюну и взялся за дверную ручку.

В конце концов, это его дом, и непрошеным гостям, кем бы они ни были, с этим придется считаться.

Дверь отворилась, и писатель вступил в прихожую.

Внутри дома запах чувствовался ещё сильнее и, кроме этого, привычный слух тут же уловил негромкие и очень характерные звуки, — кто-то в кабинете довольно сноровисто печатал на компьютере.

Юрий Десятник, хоть и занимался сугубо мирной и малоконфликтной профессией, в молодости неоднократно попадал в весьма опасные ситуации и всегда выходил из них с честью, потому как по природе своей был человеком не робкого десятка и умел побороть в душе страх. Вот и теперь, стараясь не обращать внимание на слабость в ногах и бешено колотящееся сердце, он в три шага пересек прихожую, рванул на себя дверь в кабинет… и прирос к порогу.

Запах плесени и сырой земли. Светящийся экран монитора. Зажжённая свеча на столе.

И трое в комнате.

Двое у стола на диване и один за компьютером.

В полутьме, как следует не разглядеть, но сразу видно, что с ними что-то не так. С ними что-то совсем не так…

Лохмотья полуистлевшей одежды едва прикрывают, до костей съеденные могильным гниением, тела. Лысые, плотно обтянутые высохшей кожей черепа, с которых свисают длиннющие и редкие остатки волос, скалятся безгубыми ртами и молча таращатся на вошедшего пустыми и чёрными провалами глазниц. Мертвецы.

Двое у стола сидят в полной неподвижности, а третий, за компьютером, не оборачиваясь, проворно стучит по клавишам, и Десятник отсюда, с порога кабинета, видит, что мертвец работает в программе Word, и на экране строчка за строчкой появляется какой-то текст.

— Что… кто вы… — превозмогая, ужас, он попытался войти в кабинет и не смог.

Что-то не пускало его внутрь. С удивлением Юрий отошёл на шаг и снова попробовал войти. И снова был остановлен. Словно прозрачная невидимая стена выросла в дверном проеме. И эта стена явно не собиралась немедленно исчезать и пропускать хозяина дома в его законные владения.

А ещё был страх.

Не тот, что возник в глубинах души Юрия Десятника ещё на веранде и при виде мертвецов попытался вырваться и захватить контроль над чувствами и разумом, — с тем страхом писатель справился довольно быстро. Нет. Этот новый страх исходил непосредственно из кабинета. Он накатывался волнами, проникал сквозь глаза, ноздри и уши, казалось, в сердцевину каждой нервной клеточки тела и начинал терзать её изнутри беззвучным, но пронзительно-оглушающим криком: «Уходи! Беги, идиот! Спасайся немедленно!!! Здесь — смерть!!!».

И с этим, внешним страхом, было куда труднее бороться.

С полминуты Десятник ещё умудрялся оказывать сопротивление (опьянение покинуло его окончательно в первые же секунды), но напор усиливался, и в какой-то момент Юрий понял, что ещё чуть-чуть и он просто-напросто сойдёт с ума. Вернее, понял даже и не он сам, а какая-то часть его глубинной сущности, отвечающая за самосохранение. И эта часть отшвырнула его от двери, заставила выскочить на улицу и, не разбирая дороги, кинуться со всех ног в черноту ночи, подальше от собственного дома.

Чем хорошо паническое бегство, что оно все-таки приводит человека в чувство. Рано или поздно. Задыхаясь и хрипя, Юрий Десятник остановился и бросил за спину затравленный взгляд. Полная луна, как бы специально оказывая писателю услугу, вышла из-за облаков и осветила окрестности призрачным светом. Его никто не преследовал. Тогда сочинитель посмотрел вперед — туда, куда он в полном беспамятстве только что нёсся, и вздрогнул. В полусотне метров, прямо по курсу, начиналось кладбище.

Идиот, нашел, куда бежать! А впрочем…

Чувствуя, как понемногу успокаивается сердце и приходит в норму дыхание, он нащупал в кармане сигареты и закурил.

Так. Надо подумать. Бежал-то я чисто интуитивно? Несомненно. Интуитивней и не бывает. А своей интуиции я доверяю. Она у меня хорошая, отточенная годами писательского ремесла. Выхоленная и взлелеянная. Главное, вовремя её услышать. Вовремя услышать и правильно понять, что она тебе подсказывает. Итак, начнем с главного. Верю ли я своим глазам? Верю. Иначе можно сразу идти сдаваться в дурдом. Да и как не верить, если о живых мертвецах я сегодня только разговоры и слышал. И вот — на тебе, они у меня дома. Непосредственно. Может, подсознание художническое шутки шутит? Типа наслушался, водки выпил — получи, что заказывал. Хм, тогда все-таки нужно будет признать, что мне действительно пора сдаваться врачам-психиатрам. А этот вариант я решительно отбрасываю. Тогда что? С чего все началось?

Профессиональная память литератора быстро открутила назад ленту воспоминаний, и перед Юрием, словно наяву, предстал сначала тот день, когда не слишком трезвый друг Жора Игнатенко подбросил ему идею похода на кладбище за именами и фамилиями для литературных героев. И тут же — день следующий, когда он, писатель Юрий Десятник, на кладбище и отправился с целью эту самую идею осуществить. И осуществил.

Нет, быть этого не может. Да, я использовал несколько, показавшихся мне очень удачными, имен и фамилий. И что? Бред. Так не бывает. Сила написанного слова… Я отнюдь не гений и прекрасно знаю себе цену. Да если бы даже был и гением… Бред, бред и ещё раз бред. Но тогда — откуда? И почему именно у меня в доме? Да ещё и за компьютером?! Хм. Есть только один способ проверить. Сходить и посмотреть. Прямо сейчас. Хуже уже все равно не будет. Или подождать до завтра? Нет, завтра, чует мое сердце, может быть уже поздно. Там ведь был ещё этот непонятный старик! Погоди, как он тогда сказал… Захочешь — придёшь. Явный, намёк. Я, разумеется, не внял. Зато теперь… Ну что, идти или не идти? Надо идти. Если сейчас не посмотрю, до утра с ума сойду, пожалуй. Эх, жаль, фонарика нет. Ну да ничего, авось, луна подсобит. Вон, кажется, и небо от облаков очищается. Весьма кстати.

Ночное кладбище — не лучшее место для прогулок. Но Десятник гулять и не собирался. Целенаправленно и быстро, стараясь не глазеть по сторонам и выбирая только широкие асфальтированные дорожки, он пересек сначала новую, не слишком устроенную часть погоста, затем обихоженный центр и подошел к старой, запущенной части кладбища. Спасительница луна светила ярко, а дорожку, которой он воспользовался тем злополучным днем, Юрий помнил хорошо. И он даже не очень удивился, когда буквально через десять минут не слишком тщательных поисков, он вышел к знакомой могиле и обнаружил на ней при лунном свете свежеразрытую землю…

Прямо сейчас, иначе испугаюсь…

Он перешагнул через невысокую ограду, присел у могильной плиты и чиркнул зажигалкой. «Топич Ерофей Казимирович» — успел прочитать он, прежде чем огонь больно лизнул его большой палец.

— Пришел? — мрачно осведомились сзади.

Внутренне Десятник был готов к чему-то подобному, но все равно вздрогнул и резко — гораздо резче, чем можно было бы — обернулся.

В двух метрах от него, опираясь на палку, стоял дед. Тот самый.

— Пришел, — согласился Юрий, и сам удивился своему неожиданно спокойному голосу. — Здравствуйте.

— И ты здравствуй. Ну, что делать будешь?

— Не знаю. У меня дома… там…

— Я знаю, — прервал старик. — Что они делают?

— Двое просто сидят. А третий… Он что-то печатает на моем компьютере. Какой-то текст.

— Вот как! И быстро печатает?

— Быстро. Профессионально, я бы сказал.

— Совсем обнаглели… Ладно, придется вмешаться. А то это далеко может зайти.

— А… — Десятник облизнул пересохшие губы. — Что они делают?

— То же, что и ты. Пишут. Роман твой продолжают. С нужными им именами и фамилиями. Я же тебя предупреждал, а ты не послушался. Одно дело, когда случайное совпадение, и совсем иное, когда вот так — напрямую. Взял с могилы и вставил. Никогда не слышал, разве, что в имени человеческом великая сила заключена?

— Слышал, но…

— Вот тебе и «но». Наперед будет тебе урок. Подойди сюда.

— А вы… вы кто, дедушка? — решился спросить писатель, медля с выполнением просьбы-приказа загадочного старика.

— Я — Страж, — строго ответил дед. — Как раз для таких вот случаев и поставлен. Ну и для других… всяких разных. Кладбище — место особое. Без Стража никак нельзя. А больше тебе ничего знать и не нужно. Ну, иди сюда. Время уходит.

Юрий перешагнул ограду и подошёл.

— Наклонись, — приказал дед.

Десятник наклонился.

Старик коснулся его лба сухими прохладными пальцами, и тут же сочинитель почувствовал, что на него наваливается тяжелый неодолимый сон.

Городское кладбище — не лучшее место для того, чтобы там проснуться.

Матеря шёпотом вчерашние пиво, водку, дружков-журналистов и себя самого, писатель Юрий Десятник выбрался из кустов и торопливо направился к дому. Часы на руке показывали половину шестого утра. Чистое небо и полное сил, недавно поднявшееся солнце, обещали прекрасный день.

Это ж надо было так надраться, идиоту, думал Юрий, ускоряя шаг. Ни черта не помню. Давненько со мной ничего подобного не случалось. Да что там — давненько… Никогда не случалось! И за каким, спрашивается, хером меня понесло на кладбище?! Нет, пора завязывать. Эдак недолго и в какую-нибудь серьёзную историю влипнуть. Надежда российской словесности, мля… Кажется, в холодильнике было пиво. Или нет? Ладно, возьму в ночном ларьке. Неудобно, конечно, меня тут все знают, но — ладно. Типа бывает. Пивка и — спать. В кровати, а не на кладбище. Отключить, на хрен, телефоны… Нет, ну почему на кладбище, а не к бабе, например, какой-нибудь?! Это симптом. Как есть симптом…

Размышляя таким образом и чуть ли не шипя от злости и стыда на самого себя, Юрий выполнил все, что наметил. Купил пива, пришел домой, выпил две бутылки, разделся и лег спать. Он проспал до двенадцати часов дня и проснулся свежим и отдохнувшим.

А через час обнаружил, что недавно и успешно начатый им новый роман исчез из памяти компьютера. Все три дискеты, на которые он для страховки сбрасывал текст, также оказались чистыми, а распечатка написанных глав бесследно пропала.

Милицейское расследование ни к чему не привело — сыщикам не удалось обнаружить даже малейшего следа неизвестных злоумышленников. Восстановить текст в памяти компьютера и на дискетах тоже не вышло — профессионалы-компьютерщики, поколдовав некоторое время над машиной, лишь вздохнули и развели руками.

Пришлось напрягать собственную память.

Через две недели написанная часть была восстановлена. Оказалось, что Юрий довольно хорошо помнит сюжетные ходы и особенности персонажей…

К началу зимы новый роман был закончен. Он увидел свет весной и разошелся небывалым для Юрия Десятника тиражом. Вот только критики, говоря о несомненных достоинствах нового произведения, дружно отмечали крайне неудачный подбор имён и фамилий для героев.

ПАСТУХ

Если бы Пояса астероидов не было, его следовало бы создать.

Эта, не блещущая оригинальностью сентенция, часто посещает мою голову по утрам, когда я собираюсь на работу.

А может быть, и не сентенция. Может быть, просто мысль. Но забавно, верно? Проснулся человек утром, посетил туалет, сделал зарядку, приступил к водным процедурам и тут в его голову привычно стучится мысль (или сентенция) о полезности и даже необходимости для человечества Пояса астероидов. Не только стучит, но и заходит. И даже некоторое время в голове живет.

Вот вы часто по утрам думаете о Поясе астероидов?

То-то.

Впрочем, никаких секретов. Дело в том, что Пояс астероидов — это и есть место, где я работаю, так что думать о нем мне, как говорится, сам бог велел. А к тому времени, когда я по утрам приступаю к водным процедурам, моя голова после ночного сна уже вполне способна принять любую мысль. В том числе и о необходимости Пояса астероидов для человечества.

Ну и, разумеется, здесь стоит учесть тот факт, что работу свою я люблю. Она у меня интересная, а сама профессия с одной стороны вроде бы одна из самых древних, а с другой — новейшая и редчайшая…

В общем, чтобы уже никому не морочить долго голову, объясняю: я — пастух.

Как вы уже, наверное, догадались, пастух не обычный, а космический (иначе с чего бы я стал распространяться насчет Пояса астероидов?). Пасу, конечно, Solar seals — Cолнечных тюленей — или, проще говоря, соларов. Ибо больше кого в открытом космосе пасти некого — кроме Солнечных тюленей, животных там пока не обнаружено.

Тем, кто забыл, я напомню, что Солнечные тюлени или, как их чаще всего называют, солары — это особая форма жизни, обитающая в нашей Солнечной системе преимущественно в районе Пояса астероидов. То есть, настолько преимущественно, что в других районах солары и вовсе не встречаются. Разумеется, если верить фактам, а не слухам. Но слухи слухам рознь. Впрочем, как и факты фактам. Особенно у нас в Солнечной, где хватает любителей и откровенно приврать для красного словца, и выдать желаемое за действительное, а то и вовсе наплести незадачливому инвестору кучу небылиц с откровенно меркантильными, а то и вовсе мошенническими целями. Впрочем, мы отвлеклись.

Так вот, солары.

Лично я, кроме Пояса астероидов, нигде больше этих животных не встречал, хотя в свое время побывал и на Меркурии, и на лунах Сатурна и много где еще. Люди, которым я, в целом, доверяю, утверждают, что Солнечные тюлени иногда попадаются на мелких спутниках Юпитера вроде Леды или Фемисто, но, повторяю, сам я не видел, а официальная наука на сей счет не имеет твердого мнения.

Впрочем, официальная наука не имеет твердого мнения даже насчет того, как форма жизни, подобная соларам, вообще могла образоваться и жизнь ли это вообще.

Да, да, именно так, вы не ослышались. Двадцать первый век заканчивается, а среди нас, оказывается, есть еще такие, с позволения сказать, ученые, которые не мыслят себе другой жизни, кроме белковой. Мол, солары ваши — это квазижизнь. Или псевдо — уж как вам лингвистически будет удобнее.

Я вот, например, чуть ли не с детства помню, что жизнь — это активное, идущее с затратой энергии, поддержание и воспроизведение специфической структуры. А уж белковая она, эта структура, или еще какая — совершенно не важно. И удобнее всего — плюнуть на рассуждения этих… квази, а также псевдоученых и спокойно заниматься своим делом. Потому что стоит только один раз увидеть Солнечных тюленей, как сразу становится понятно, что это не просто жизнь, а жизнь очень и очень симпатичная. Не говоря уже о том, что крайне полезная для нас, людей.

Говорят иногда, что никакое видео не в силах передать того очарования, которое буквально излучает стадо Солнечных тюленей, если смотреть на него непосредственно через прозрачный щиток скафандра. Чепуха. В силах. Если это хорошее качественное видео, снятое хорошим же оператором. Мне такое попадалось. А уж я насмотрелся на соларов, как вы понимаете, разными способами. И продолжаю ими любоваться почти ежедневно на протяжении вот уже почти десяти лет.

Если вычленить самую суть, то работа пастуха Солнечных тюленей заключается в том же, что и работа любого другого пастуха за всю историю человечества: выгонять животных на пастбище, следить чтобы они исправно паслись и не разбредались, оберегать их от всяческих невзгод и опасностей, пригонять стадо обратно на место ночевки и дойки… А то, что пастбище — это открытый космос, и место ночевки и база находятся на астероиде, где притяжение чуть в сто раз меньше земного, — уже не особо важно.

Хотя, если взглянуть шире, то, разумеется, космический пастух, в отличие от земного коллеги, должен еще уметь мастерски управлять спейсфлаером класса «скутер» и сворой роботов, играющих ту же роль, что и пастушьи овчарки. Не считая кучи других навыков, без которых не бывает нормального профессионального космонавта. Потому как, если ты работаешь в космосе, то уже являешься космонавтом по определению. И даже в первую очередь космонавтом. А уж затем пилотом, штурманом, инженером, рабочим-монтажником, пастухом или кем-то еще.

Вообще-то, о своей работе я могу рассказывать часами. Во-первых, потому что ее люблю, а во-вторых, космические пастухи болтливы по своей, что называется, природе.

Издержки профессии, так сказать.

Не все, конечно. Но, что касается меня, то — в полной мере. Дай волю, и я могу проговорить несколько часов подряд, не останавливаясь.

Некоторые, особенно те, кто ни хрена не понимает в нашей профессии (недобросовестные журналисты, в первую очередь) утверждают, что это все от одиночества. Мол, космический пастух редко видит людей, а потому готов трепаться до упаду с первым встречным-поперечным.

Смею заверить, что это полная ерунда.

Начать с того, что мы вовсе не одиноки. На одной моей базе нас девятнадцать человек вместе с доярами и всем инженерно-техническим персоналом, а уж когда прибывает грузовик с Земли, то и вовсе становится тесно. Плюс ко всему я не очень понимаю, как можно чувствовать себя одиноким при современных средствах связи и виртуальных развлечениях. Да, конечно, электромагнитные волны бегут от нас до Земли больше 23 минут. И столько же обратно. То есть, в режиме чата или радио-телефонного разговора поболтать с друзьями-товарищами-любимыми не удастся. Ну и что? Мы прекрасно общаемся и в режиме интернет-блогов, например. Никаких проблем. А уж о развлечениях я и не говорю. Диск — в комп, шлем — на голову, и расслабляйся — не хочу. На любой вкус и полную катушку. Хотя на самом деле на развлечения-расслабления времени особо не остается. И не только потому, что наша работа отнимает много времени и сил. Она еще и сама по себе такое развлечение, что куда там самым последним и навороченным компсимуляторам и прочим виртуальным радостям. Для тех, кто понимает, конечно. Например, вы пробовали когда-нибудь загнать обратно в гурт трех-четырех соларов, которым отчего-то одновременно вздумалось полюбопытствовать, что делается в паре-тройке тысяч километров от сферы пастбища? И хорошо еще, если в паре-тройке, а то ведь бывает, что и на десять тысяч скачут, и больше. Ищи потом их свищи, если растерялся и сразу не среагировал! Пояс большой, а солар прыткий. При большом желании развивает такую скорость, что никакой «скутер» не догонит — только на роботов-«овчарок» и надежда. Да и то не всегда. Тем более что способ передвижения соларов до сих пор окончательно не разгадан. Точнее, не способ, а механизм. Потому как уже всем давно ясно, что Солнечные тюлени передвигаются в космическом пространстве, используя нечто вроде непрерывной нуль-транспортировки на сверхкороткие расстояния.

То есть, солар, чья средняя длина, как известно, не превышает полутора сотен метров, исчезает в одной точке пространства и тут же появляется в другой, отстоящей от первой не более чем на пять миллиметров. И в секунду он таких перемещений может сделать и тысячу и миллион. Только непонятно КАК. По идее должен у соларов быть какой-то специальный внутренний орган, обеспечивающий подобный фантастический способ перемещения в пространстве. Но никто пока этого органа не обнаружил, а, значит, и не разгадал главную загадку соларов.

Хотя откуда мне известно, что именно эта загадка Солнечных тюленей — главная? Есть и другие. Например, откуда они вообще взялись и почему так легко дали себя приручить?

Это рабочее утро ничем не отличалось от сотен и сотен других — те же привычные мысли и заботы, то же сдержанно-бодрое настроение. Мой гурт насчитывает ровно двадцать девять животных, и при моем появлении над лежбищем в сопровождении пяти «овчарок» все двадцать девять медленно отлипают от поверхности астероида и словно всплывают над ней. Величественное зрелище и никогда мне не надоедает, хотя я и не знаю даже с чем его сравнить.

Затем проходит секунда, другая, и стадо, набирая скорость, устремляется прочь от места ночлега, прямо, что называется, в открытый космос.

Ну, а я вместе со своими «овчарками» — за ними.

Радиовызов с базы пришел в десять часов двадцать восемь минут по бортовому времени:

— Ферма-два — Пустыннику, Ферма-два — Пустыннику. Как слышите меня? Прием.

— Здесь Пустынник. Слышу вас хорошо. Что там у вас, ребята, неужто внеплановый космолет с голыми бабами на борту? Прием.

— С каких это пор ты интересуешься голыми бабами? Я думал тебе и твоих соларов хватает по самое не могу. Прием.

— С соларами я, конечно, трахаюсь, это ты верно заметил, да только кончить никак не могу. Голые же бабы…

В подобном духе мы с нашим штатным радистом засоряли эфир еще минут пять, пока, наконец, мой собеседник не соизволил перейти к делу.

Оказывается, пришло сообщение с нашей главной пастушеской обители на Церере о том, что в районе Пояса и, вроде бы, относительно неподалеку от нас около двадцати минут назад зафиксировано появление трех неопознанных объектов. Предположительно искусственного происхождения. В связи с чем непосредственно пастухам на пастбищах и всему остальному персоналу предписано удвоить внимание, проявить бдительность, смотреть в оба и вообще быть готовым.

— Делать им не хрен, — выразил я свое мнение по данному вопросу. — Какие еще, к богу, искусственные объекты?

— Три внеплановых космолета с голыми бабами, хрюкнул радист. — Почем я знаю? Но фишка в том, что диаметр самого малого объекта предположительно достигает четырнадцати километров.

— Сколько-сколько? — не поверил я своим ушам.

— Четырнадцать километров, — повторил радист. — А самого большого — двадцать два.

— И где ж они теперь?

— А шут его знает. База говорит, что они, лишь только появившись, немедленно исчезли с экранов. Как растворились.

— Глюки Пояса, — хмыкнул я. — Тут еще и не такое мерещится иногда. Тебе ли не знать.

— Я-то знаю, — согласился радист. — Но администратору нашему с Цереры этого не объяснишь. Молодой он еще, да ранний. Выслужиться хочет.

— Ну и… с ним, — зевнул я.

— Ага, — согласился радист. — Но сообщить я был тебе обязан.

Я в изысканных выражениях поблагодарил его за похвальное отношение к своим профессиональным обязанностям и собрался уж было выслушать не менее цветастую ответную тираду, как тут в наушниках треснуло с такой силой, что на долю секунды я перестал не только что-либо слышать, но и видеть.

А когда слух и зрение вернулись, то оказалось, что в эфире царит мертвая тишина, а на обзорном экране прямо по курсу расположились… Я как-то сразу осознал, что это и есть те самые пресловутые искусственные объекты, о которых буквально только что сообщал наш радист.

Диаметром, если верить дальномеру, четырнадцать, восемнадцать и двадцать два километра.

А с чего бы мне ему не верить? Я и поверил. Тем более, что и собственным глазам доверять привык. Хотя то, что перед ними предстало, больше всего было похоже на плод не в меру расшалившегося воображения.

Представьте себе белую розу. Крупную, с изящно вылепленными и хитроумно закрученными, будто испускающими собственный нежный свет, лепестками.

Представили?

А теперь уберите стебель и поместите розу в космосе прямо по носу вашего «скутера», увеличив ее диаметр в сто тысяч раз и расположив рядом две такие же только еще большего размера.

Может, я не очень удачно излагаю, и какой-нибудь поэт сумел бы сказать точнее и красивее, но мне кажется, что более менее правдивая картинка в вашей голове должна была возникнуть.

Ну, а у меня она возникла не в голове, а на обзорном экране. Во всей, так сказать, красе.

И вот, значит, висят эти три «розы» точнехонько у меня по курсу, а солары мои числом двадцать девять штук, не выказывая ни малейшего беспокойства, устремляются прямо к ним.

Как будто век мечтали о долгожданной встрече.

И это крайне удивительно, потому как солнечные тюлени животные довольно осторожные, чуют опасность загодя и всемерно стараются ее избежать.

Значит, что, думаю я в рифму, нет угрозы от этих «роз»? Или просто солары их не видят? Да нет, вряд ли. Если я вижу, то и они должны. Хотя вот странность. Радар-то показывает, что никаких материальных объектов впереди по курсу нет! А я вижу, что есть. И лазерный дальномер сообщает, что до них всего-то сто пятьдесят километров и, если по-хорошему, то пора тормозить.

Но пора не только тормозить, а вообще принимать решение. Если солары не видят «розы» в своем электромагнитном диапазоне, то это еще не значит, что их нет. Отдаю команду овчаркам и одновременно сбрасываю скорость.

Пять роботов перестраиваются, заходят справа и пытаются изменить курс стада с помощью чувствительных лазерных уколов. Обычно это действует. Но не в этот раз. Только успели мои «овчарки» по разу «куснуть» вожака и, следующих за ним, четырех самых крупных соларов, как мне показалось, будто чьи-то невидимые могучие руки ухватили роботов прямо на лету, смяли их в бесформенные комки и… убрали из окружающего пространства с глаз долой. Куда? А черт его знает. Убрали — и все. Вот только что «овчарки» были, и вот уже их нет.

Я испугался. По-настоящему. Потому что сделать такое с космороботами, масса каждого из которых около восьмидесяти тонн, не способно ни одно известное мне земное оружие. Сжечь — да. Хорошая лазерная пушка, предназначенная для горнорудных работ на тех же астероидах, могла бы. Но не более того. А здесь… Просто смяли, как бумажные, и выбросили к чертовой матери. Возможно, в прямом смысле слова.

Но страх страхом, а делать что-то надо. Если стадо неуправляемо, а точнее управляется теперь этими… объектами, то следует позаботиться о собственной безопасности. Ибо нет никакой гарантии, что мой «скутер» вместе со мной внутри не разделит судьбу «овчарок», попытайся я наперекор всему изменить курс соларов с помощью все того же лазерного «хлыста» на борту.

Итак, отключаю тягу и врубаю на полную тормозные двигатели. Сначала надо сбросить ход, потом развернуться и валить отсюда, пока, что называется, при памяти и ветер без камней. Тем более, что и в инструкции ясно сказано: «При возникновении угрозы безопасности стаду, пастух обязан принять все меры для устранения или избегания данной угрозы. При этом не подвергая опасности собственную жизнь».

Что ж, устранить три этих угрозы я не могу никак, значит, надо избегнуть.

Но избегнуть не удалось.

Тормозные двигатели чуть не срывались с консолей от натуги, но сбросить ход мне не удавалось. «Скутер» как летел точно в центр одной из «роз», так и продолжал двигаться в том же направлении. С той же скоростью. И мои любимые и родные солары летели туда же.

Судя по приборам, до неминуемого столкновения оставалось не более пятнадцати секунд, и я уже мысленно попросил у Бога прощения за все, в чем, по моему мнению, был перед ним виноват, как тут скорость сама по себе резко упала, центральная часть «розы» как бы раздвинулась, образуя некий вход-тоннель, и все стадо, а за ним и я благополучно переместилось из космоса внутрь неизвестно чего.

Полная тьма — вот, что окружило меня, как только скорость упала до нуля, а короткий вход-тоннель сзади захлопнулся. Или зарос (я так и не понял, с помощью какого механизма он открывался и закрывался). Естественно, что первым делом я протянул руку к пульту и попробовал включить прожектор. Безрезультатно. То же самое и со связью. Радио молчало на всех диапазонах. Не работал и лазерный дальномер, так что я даже приблизительно не мог определить размеров своей «тюрьмы».

«Замуровали, демоны», — вспомнил я реплику из древней, но очень смешной кинокомедии. Это помогло мне убить панику в самом зародыше, после чего, уже в твердом и ясном уме, я сунул руку под кресло и достал заначку.

Заначка представляла собой металлическую флягу объемом 400 миллилитров, внутри которой было, конечно же, спиртное. А именно — ром. Настоящий Бакарди крепостью ровно 75 градусов.

Скажете, 400 миллилитров Бакарди — это много? Я так не считаю. Пусть лучше останется, чем не хватит. Тем более что держать на борту спиртное строжайше возбраняется. Вплоть до немедленного увольнения и запрета на профессию. Так что, если уж пропадать, то за дело, а не какие-нибудь жалкие200 грамм.

После третьего глотка освещенная приборами кабина родного «скутера» показалась мне донельзя уютной, а после пятого тревожная непроницаемая тьма на обзорном экране — просто летней безлунной и беззвездной ночью. Бывает. Что я, безлунных ночей не видел? Сейчас еще включим музычку, и будет совсем хорошо.

Но музыку включить я не успел.

Потому что черная, как самые черные чернила ночь, сначала посерела, а затем и вовсе превратилась в некий, сияющий жемчужным светом, туман. При этом туман, словно просочился сквозь обшивку «скутера» в кабину и заполнил ее всю сверху донизу. Да так, что я перестал видеть не только приборную доску, но и собственную руку с заветной флягой.

Странно, но страха не было. Вообще никакого. Даже мысль о том, что, наверное, следовало бы влезть в скафандр, показалась какой-то несущественной. В скафандре, без скафандра… Какая разница? Если этот жемчужный туман проник в «скутер», то уж скафандр и подавно ему противостоять не сможет. А то, что не видно фляги, ерунда. Мы и на ощупь можем…

— Хватит, — произнес чей-то голос, как мне показалось, прямо в моей голове.

— Да пошел ты, — храбро ответил я, отчего-то ничуть не удивившись, и демонстративно приложился к фляге. — Я сам решаю, когда мне хватит, а когда — нет.

— Как хочешь, — сказал голос. — Только не надо потом оправдываться тем, что был пьян.

— Потом — это после чего и когда? И вообще, кто ты такой?

— Потом — это после того, как мы уничтожим человечество, — равнодушно пояснил голос. — А кто я — неважно.

— Ясно, — говорю и прячу под сиденье флягу. Там осталось больше половины, и мне приходит в голову мысль, что Бакарди сегодня мне еще может остро понадобиться. — Значит, ты хочешь уничтожить человечество и при этом отказываешься себя называть? Извини, но таких, как ты, у нас называют «хрен-с-бугра». Это в мягком варианте. Устраивает такое имечко?

Много позже я не раз думал о том, откуда во мне взялась тогда эта бесшабашная наглость и роскошное наплевательство. Бакарди? Вероятно. Но не только. Наверное, еще в тот момент, когда я узрел на обзорном экране три гигантские «розы», где-то в подсознании щелкнул определенный рычажок, и мое, глубоко скрытое истинное «я», принялось настраиваться на первую в истории человечества встречу с инопланетным разумом. В соответствии со своими понятиями о том, как надо себя во время данной встречи вести.

А в том, что это именно Контакт, я не сомневался ни секунды. Да и с чего бы? Зрительные и слуховые галлюцинации сначала до, а затем после ста пятидесяти грамм пусть крепкого, но хорошего рома? Не смешите меня. В космосе слабым на психику не место, а медосмотр я проходил последний раз всего две недели назад. И был признан абсолютно здоровым.

— Если ты пытаешься меня разозлить, то напрасно, — сообщает голос. — Лучше подумай о том, что ты можешь сказать в свое оправдание.

— Оправдание? — удивляюсь я. — Чтобы оправдываться, надо чувствовать вину. Хоть в чем-то. А я ее не чувствую. Даже в том, что назвал тебя хреном-с-бугра. Уж извини.

— Ладно, если тебе так уж необходимо меня как-то называть, то можешь звать… ну, скажем… Адмиралом. Что же касается твоей вины, то лично мне наплевать, чувствуешь ты ее или нет. Достаточно того, что она есть. И очень большая. Настолько большая, что я готов уничтожить Землю, чтобы ее смыть.

— С кого смыть? — ухмыльнулся я.

— С вас! — рявкнул голос. — И вместе с вами! Не будет вас, людей, не будет и вины. И Священное Служение будет восстановлено, а Долг исполнен.

Клянусь, он так и произнес это «Священное Служение» и «Долг». С заглавной буквы.

— Долг — дело святое, — примирительно заметил я. — Тут ты прав. Но все-таки, как быть с виной? Нет, Адмирал, честно, я не имею ни малейшего понятия, о чем ты толкуешь.

— Хорошо, — процедил Адмирал. — Я тебе покажу.

Немедленно в тумане передо мной образовалось нечто вроде большого обзорного экрана, разбитого на шесть ячеек. И в каждой ячейке я увидел своих любимых соларов. Все шесть наших стад. По одному на каждую ячейку. А вместе с ними и наши пастушьи «скутеры» в окружении «овчарок»…

Собственно, ничего нового мне не показывали — обычную нашу пастушью работу: следить, чтобы солары не разлетались в разные стороны и вовремя загонять их обратно на астероидные базы в ангары-корали. Где за них уже брались дояры. «Молоко» солнечных тюленей — удивительное вещество. Именно на его основе делается знаменитый и баснословно дорогой иммунит — «лекарство от всех болезней». Кстати, дояров за их работой мне тоже показали. Та еще работенка, надо сказать. Требует хорошо развитой интуиции, умения, опыта и бесстрашия. Солнечный тюлень — существо по-своему нежное и фамильярного обращения с собой при доении не терпят: могут так взбрыкнуть, что костей не соберешь.

— И что? — осведомился я, когда показ закончился, и жемчужный туман вновь затянул все вокруг. — Ты показал мне мою работу, о которой я и так все знаю. Тебя чем-то не устаивает моя работа?

— Не только меня, — сухо ответил неведомый Адмирал. — Всю мою расу. То, что ты называешь работой, для нас — мерзейшее святотатство. Расплатой за которое может быть только смерть всего людского рода. Мы очень долго искали тех, кого вы называете соларами. Все наши силы и ресурсы были брошены на этот поиск. И вот, наконец, мы их нашли. Но что же мы увидели? Низкая раса, едва-едва научившаяся передвигаться в пределах системы своей звезды, использует наших священных йохров в качестве обычных домашних животных! Нет, только смерть. Готовься, человечишка. Через пять часов по вашему времени Земля будет уничтожена. Аннигиляторы материи уже выходят на рабочий режим.

Мама дорогая, так вот в чем дело! Значит, солнечные тюлени — живые святыни этих как-их-там обиженных на всю голову инопланетян. А мы, соответственно… М-да. Религия — штука деликатная. Особенно религия чужая. И крайне опасная. В том смысле, что обращаться с ней надо очень осторожно, дабы не натворила она неописуемых бед. Вплоть до уничтожения одних разумных другими. Что мы уже неоднократно наблюдали в своей истории. И вот — снова.

С нашей точки зрения мы, конечно, абсолютно невиновны, потому как ни сном, ни духом. Но это наша точка зрения. Которая, как я понимаю, Адмирала и его боевой флот нисколько не колышет. Особенно в отсутствии у Земли военных кораблей…

Стоп. А с чего я взял, что он не блефует? Все-таки целую планету на атомы разнести — это вам не на песочный замок ногой наступить. И вообще. Если они такие могучие и непримиримые, то почему этот Адмирал меня пленил и вообще стал со мной разговаривать? Сплющил бы и выбросил вон, как тех же «овчарок»… Получается, что не так уж он и уверен в своей правоте, как хочет показаться? Сидят, получается, где-то глубоко в его инопланетянском подсознании крохи сомнения, и они, крохи эти, вынуждают его сейчас вести со мной пусть надменную — но беседу. Для того, как водится, чтобы окончательно убедить свою совесть в том, что решение принято верное и другого пути нет и быть не может.

Та-ак. Это уже греет. Раз искорка сомнения есть, значит, ее можно превратить в пламя. Во всяком случае, можно попытаться. Думай, пастух, думай. И упаси тебя господь считать данную проблему не своей. Есть, мол, правительства и дипломаты, которые искусству переговоров специально обучены, вот пусть они и отдуваются. Не будет этого. Реальность такова, что здесь, в брюхе у этой «розочки», ты один. Если не брать во внимание соларов.

А почему, собственно, не брать?

Как раз из-за них весь сыр-бор и разгорелся. То есть, именно в них все и дело. И логика подсказывает, что где-то здесь и должен быть ключ к решению данной проблемы. Вот только на что этот ключ похож…

Эти и другие мысли проскочили в моей голове со скоростью свиста. Я чувствовал, что решение совсем рядом, но никак не мог его нащупать. Пришлось вместо него нащупать флягу под креслом и, не обращая внимания на незримое присутствие Адмирала, сделать изрядный глоток.

Ром проскочил в желудок, как родной, и в голове сразу прояснилось. Или мне это только показалось. Что, впрочем, не имело ни малейшего значения. Раз уж я чувствую прояснение, значит, этим нужно немедленно воспользоваться.

Итак, солары. Будем размышлять логически. Каким образом они оказались в Солнечной системе вообще и в Поясе астероидов в частности? Адмирал говорит, что их долго искали. Кого обычно ищут? Тех, кто потерялся.

Или… сбежал?

Вот оно!

Для закрепления достигнутого успеха я снова приложился к фляге и не без некоторого сожаления убрал ее на место. Прояснение прояснением, но надо и меру знать…

Если солары — живые святыни расы Адмирала, то потеряться они не могли, это смешно. А вот сбежать… При их способностях к мгновенному перемещению в пространстве… Хорошо, примем эту версию за рабочую. Хотя бы потому, что только она дает мне некоторые козыри против Адмирала. Раз солары сбежали от его расы — и неважно в данном случае как далеко их звездная система находится от Солнечной — к нам, значит, на то была причина. Какая? Это тоже не так уж важно. Была, и точка. Веская. Плохо им стало. Тоскливо и неуютно. Вот и сбежали. Что дальше? А дальше выходит, как не крути, что Адмирал и вся его соларолюбивая раса должны чувствовать ба-альшую вину. Потому что от хорошей жизни не бегут. И теперь, мать их, эту свою вину они в лице Адмирала пытаются переложить на нас, людей.

Нет, ну что за козлы?!

Это же ни в какие ворота не лезет! Сами довели бедных животных до того, что те улепетнули чуть ни на край Вселенной (а что? Всем известно, что Солнце расположено на краю Млечного Пути), и теперь пытаются свалить с больной головы на здоровую?! Знакомый приемчик, черт побери!

Первым моим порывом было немедленно высказать Адмиралу в самых ярких и образных выражениях, что я о нем и всей его расе думаю по данному поводу. Но, как известно, первый эмоциональный порыв слишком часто бывает самым неверным, и я сдержался. Гнев и возмущение — плохие советчики. Особенно, когда на карту поставлено существование Земли и всего человечества.

Медленно досчитать про себя до десяти.

Способ, проверенный столетиями, и неизменно продолжающий выручать.

Вот и теперь помог. Я успокоился, сделал глубокий вдох-выдох и самым примирительным тоном, на который только был способен, задал свой первый вопрос:

— Глубокоуважаемый Адмирал, а как вышло, что йорхи покинули вашу систему и оказались здесь?

Но ответа не дождался.

Жемчужный туман начал стремительно редеть, словно утекая сквозь обшивку «скутера», а затем случилось и вовсе странное. На какие-то пару секунд я закрыл глаза и потряс головой, чтобы навести в ней хоть какой-то порядок. А когда открыл, то увидел вокруг себя не чернильную тьму вражеского трюма, а привычный космос с мириадами разноцветных дружелюбных звезд. И стадо моих соларов точно по курсу, охраняемое по бокам «овчарками». Ровно двадцать девять животных и пять «овчарок». Один к одному.

Здрасьте, приехали. И что это было? Спонтанное погружение в сон? сон? Помрачение сознания? Галлюцинация?

Я посмотрел на часы. Десять часов и тридцать две минуты. То есть с момента радиовызова с базы прошло всего четыре минуты?! Не может этого быть. Точнее, может, но только лишь в том случае, если все, начиная с радиовызова и заканчивая вопросом Адмиралу, мне привиделось или приснилось.

Хм. Есть еще один способ это проверить. Даже два.

Я сунул руку под кресло и вытащил заветную флягу. Так и есть. Полная. Можно и видеозвукозапись не проверять. Но я, разумеется, проверил. И не обнаружил ничего: ни своих радиопереговоров с базой, ни «роз», ни жемчужного тумана, ни голоса Адмирала. Как и следовало ожидать.

Значит, что? Психика дает сбои и пора на заслуженный отдых? Вот, черт, не хотелось бы. Я люблю космос, и работу свою люблю, а на Земле пока нет дел, которыми я бы хотел заниматься остаток моей жизни. Может быть, плюнуть? Мало ли, с кем не бывает. Пройдет. Вернусь сегодня на базу, попрошу у начальства небольшой отпуск и махну на Цереру. Тамошние девочки за пару-тройку дней, конечно, облегчат мои карманы, но и в чувство приведут. Уверен. Решено, так и сделаем. А об этих четырех минутах никому не скажем. Будем надеяться… Так, куда это они? «Полянку» нашли?

Мои солары плавно начали сбрасывать скорость и вслед за вожаком забирать куда-то вправо, по широкой дуге.

Так бывает, когда животные обнаруживают «полянку» — особое место в Поясе, где солнечные тюлени способны находиться часами. Предполагается, что именно на «полянках», в силу их особых физических характеристик, Solar seals и пасутся, вытягивая все необходимое для своего фантастического организма прямо из окружающего вакуума. Вероятнее всего — чистую энергию. Потому как до сих пор никто точно не знает, чем именно питаются солары. Такой вот парадокс. Пасти мы их пасем и доить доим, а что они жрут, понятия не имеем.

Точнее, мы-то, пастухи, знаем, что так оно все и обстоит — и с «полянками», и с соларами, и с чистой энергией из вакуума. Это ученые сомневаются и все никак не могут свою гипотезу окончательно и бесповоротно доказать. Оно и понятно. Для этого надо иметь хотя бы одного мертвого солара, чтобы сделать вскрытие и посмотреть, что у него внутри. Мертвого же солара никто и никогда не видел. Сами они не умирают (то есть на памяти человеческой ни один еще не умер), а убивать их — рука не поднимается. Даже у самых отъявленных и циничных негодяев. Во-первых, это совершенно бессмысленно с экономической точки зрения, поскольку живой солар с его «молоком» в миллионы раз ценнее мертвого. Во-вторых, не так уж и просто это сделать. В самом начале, когда Солнечные тюлени только-только были открыты, ученые-охотники сделали пару неудачных попыток. Но затем вышел закон о запрещении убийства соларов для каких бы то ни было целей, и все попытки сами собой прекратились. А в-третьих, отъявленные и циничные негодяи в космосе обычно надолго не задерживаются. Не терпит космос таких. И очень быстро от них избавляется. Любыми путями.

Но мы отвлеклись. Сбрасывают, значит, солары скорость, я тоже торможу чуть не до нуля и тут вижу, что вожак разворачивается и плавно устремляется к «скутеру». Лоб в лоб. Стадо — за ним…

Представьте себе огурец, длиной от тридцати до пятидесяти метров, весь покрытый короткими (1,5−2 метра) и толстыми отростками. Огурец может самостоятельно менять свою длину и толщину, а также излучает в окружающее пространство собственный свет. Цвет и яркость которого также легко меняются. Вот это и будет солар, если кто ни разу не видел фото или видео, хотя, конечно в подобное трудно поверить.

И вот двадцать девять таких огурцов устремляются к вашему «скутеру». Поневоле напряжешься.

Я и напрягся. Но никаких мер предпринимать не стал. Мало ли? Играют, может, животины так. Бывает… Солары приблизились чуть ли не вплотную, затем развернулись и устремились прочь от «скутера». Отлетели на двести с лишним метров и закружились в странном, никогда мною не виданном, хороводе.

Бог ты мой, неужто я стал свидетелем брачного танца? Да это же сенсация! Никто и никогда пока еще не видел совокупляющихся соларов, и мы не знаем, каким образом на свет появляются новые особи.

Однако уже через несколько секунд мне стало ясно, что этот хоровод к брачным играм-танцам не имеет ни малейшего отношения. А имеет он самое непосредственное отношение к русскому языку. Потому что прямо передо мной двадцать девять соларов выстроили из собственных, сияющих оранжевым светом тел, следующие послание: «ДЕЛАЙ ТАК!». Двадцать семь соларов составили буквы, а двое — восклицательный знак. Два слова со знаком препинания на конце продержались в космосе достаточно времени, чтобы я несколько раз успел их прочесть, и рассыпались, снова превратившись в обычное стадо Солнечных тюленей.

Проверить, не было ли только что увиденное очередной галлюцинацией, я не успел — с базы пришел радиовызов:

— Ферма-два — Пустыннику, Ферма-два — Пустыннику. Как слышите меня? Прием.

Дежурная фраза при вызове, но меня неожиданно охватило жутковатое ощущение «дежа вю». Чем черт не шутит… А если попробовать?

— Здесь Пустынник. Слышу вас хорошо, — ответил я и, решившись, добавил. — Что там у вас, ребята, неужто внеплановый космолет с голыми бабами на борту? Прием.

— С каких это пор ты интересуешься голыми бабами? Я думал тебе и твоих соларов хватает по самое не могу. Прием.

Ну далее по накатанной.

— С каких это пор ты интересуешься голыми бабами? Я думал тебе и твоих соларов хватает по самое не могу. Прием.

— С соларами я, конечно, трахаюсь, это ты верно заметил, да только кончить никак не могу. Голые же бабы…

Стоит ли сообщать, что разговор с базой повторился один в один, и я уже догадался, что произойдет дальше?

Поэтому, когда на обзорном экране появились три «розы», диаметром четырнадцать, восемнадцать и двадцать два километра, мне было совершенно ясно, что делать. Каким-то непостижимым образом солары сумели показать мне кусочек будущего, тем самым дав подсказку и оказав поддержку. И я намеревался данной поддержкой воспользоваться в полной мере. Правда, оставалось неясным, что именно ответит Адмирал на мой первый вопрос, и что я спрошу его потом, но… Видимо, будущее вариативно, и предусмотреть все не могут даже солары.

Что ж, спасибо и на этом. Клянусь, что если Земля уцелеет… Впрочем, без всяких «если». Пастух я или кто? А пастух всегда найдет выход из самого безнадежного положения. Особенно, когда рядом с ним его любимое стадо.

СКВОЗЬ ПЕЛЕНУ

Непогода случилась внезапно.

Еще четверть часа назад вокруг был тихий, пронизанный лучами полуденного солнца, лес конца сентября. И вот уже налетел северный ветер, небо стало темно-сизым и опустилось до самых верхушек елей, где-то в отдалении, словно нехотя, заворочался гром, и хлынул тяжелый холодный дождь.

«Пятачок, ты взял зонтик?» — процитировал я вслух любимый мультик и рефлекторно огляделся в поисках укрытия.

Одни деревья. Вот и все укрытие. Не слишком надежное, прямо скажем.

Как бы в ответ на мой ищущий взгляд, небо вспорола молния, и гром обрушился так близко и резко, что я невольно присел.

Черт возьми, кажется, мой поход за опятами превращается в настоящее приключение. А как еще назвать серьезную грозу с проливным ледяным дождем в конце первого осеннего месяца? Да еще с учетом того, что до машины, оставленной мной на обочине лесной дороги, километра два, не меньше, а до ближайшего жилья, если я правильно помню карту, все пять.

Пожалуй, все-таки лучше вернуться к машине. Два километра по лесу — это около получаса ходьбы. Если идти быстро и знать направление. Возможно, я даже не успею промокнуть до нитки. Эх, говорила жена — возьми плащ-палатку. Не послушал. И кто из нас после этого глупец?

То, что я не просто глупец, а еще и глупец самоуверенный, стало ясно через те самые полчаса, по истечению которых я не вышел к своей машине. И даже к проселочной дороге, на которой она была оставлена. Не вышел я к ним и еще через десять минут. Зато родилось и постепенно окрепло подозрение, что я заблудился. На то, чтобы подозрение переросло в уверенность потребовалось добавочных четверть часа, в течение которых я таки вконец промок и начал замерзать. Правда гроза к этому времени закончилась, и дождь стих, но веселее в лесу не стало. Непонятно откуда наполз холодный туман. Поначалу не слишком густой, он становился с каждой минутой все плотнее, и вот я уже с трудом различал стволы деревьев в нескольких шагах от меня.

Нужно было срочно принять меры.

Я остановился под крепким молодым дубом, листву которого только-только тронула осень, сбросил с плеч рюкзак и достал из бокового кармана плоскую бутылку. Хороший глоток хорошего коньяка в создавшемся положении — это то, что нужно. И черт с ним с рулем. Все равно машину найти не могу.

Так.

А теперь — сигаретку и подумать, что делать дальше. Уж точно не паниковать — рано. На крайний случай со мной мобильник, и я всегда могу вызвать помощь.

А могу ли?

Я вытащил телефон и глянул на дисплей. Так и есть — связь отсутствует. Эх, и велика ж ты, Россия-матушка…

Все равно не паниковать. Чай не в глухой тайге, и наверняка еще до темноты выйду к какой-нибудь дороге или жилью. Главное — не ошибиться с направлением. Одного раза вполне достаточно. Ага, кажется, вон в той стороне туман редеет. И вроде бы там посветлее. Может, поляна, или просека. А то и вовсе опушка, за которой — поле и деревня. Сейчас попробуем определиться…

Бутылку — в рюкзак, окурок тщательно затушить, рюкзак — за спину. Мне кажется, или туман исчезает? Точно исчезает. Ползла тучка по небу, устала и опустилась на лес отдохнуть. Отдохнула и дальше поползла. Очень похоже. Но подобные явления нередки в горах. Здесь же, на равнине… Хотя сегодня меня трудно чем-либо удивить. Сначала гроза эта непонятная и внезапная, потом туман. Интересно, снег и метель будут?

Это и правда оказалась поляна. Даже, скорее, большая проплешина в лесу. Метров триста от края до края — не меньше. И точно посреди этого, свободного от леса, поросшего уже чуть пожухлой высокой травой, пространства стоял… Дом.

Именно так, с прописной буквы.

Я плохо разбираюсь в архитектуре, но больше всего это сооружение вызвало у меня ассоциации с французскими деревенскими усадьбами каких-то, давно прошедших, веков. А может, и не французскими, черт его знает, но точно европейскими.

В три этажа, сложенный из дикого камня, под красной черепичной крышей, из которой вырастали две солидные печные (или каминные?) трубы, с узкими высокими окнами и широкой деревянной галереей на уровне второго этажа. Плюс несколько разномастных пристроек по бокам. Каменных, и деревянных. Целое хозяйство, однако. И полное отсутствие забора или ограды вокруг, что характерно. Эдакое одинокое французское хозяйство прошлых веков посреди современного русского леса. Без ограды. Очень интересно. Тем более что никакие подъездные дороги и даже тропинки, ведущие к дому, в поле зрения не попадались.

Или я вышел с тыла, на зады, так сказать?

В любом случае, это было вожделенное человеческое жилье, и я побрел к нему по мокрой траве, очень надеясь, что если дом и охраняют какие-нибудь волкодавы, то они на привязи.

Ага, вот и дорога — неширокая колея в траве, уходящая в лес. Уже лучше. Теперь попробуем все-таки познакомиться с хозяевами. Может, чаем горячим напоят да обсушиться позволят. А то коньяк коньяком, но эдак и до простуды недалеко.

Таких собак я не видел даже на фотографиях.

Ростом мне по грудь, головастая, с короткой густой черной шерстью, она, не торопясь, шла мне навстречу, и по ее хвосту и медвежьей морде абсолютно нельзя было определить, что у нее на уме.

Я остановился, всем своим видом показывая, что у меня-то на уме ничего плохого нет. Зашел дорогу спросить. Нельзя разве? Если нельзя, дальше себе пойду, не вопрос.

Пес приблизился вплотную и обнюхал мою руку. От него самого пахло как-то странно, не по-собачьи. То ли сухим нагретым камнем, то ли и вовсе песком. И еще, кажется, морем. Совсем чуть-чуть. Йод и ветер.

— Ну, привет, — я решился подать голос. — Ты меня пропустишь, или как?

Пес едва заметно повел хвостом и посторонился, давая дорогу. Я прошел в глубь двора и невольно остановился.

Черт возьми, да это же самая настоящая коновязь, и возле нее неторопливо жует овес из торбы самый настоящий конь! Оседланный, между прочим. Серый в яблоках. И не просто оседланный — еще и две кожаные сумы, вон, приторочены по бокам и… Мама дорогая, — колчан со стрелами, чтоб мне коньяка больше не пить! И лук в специальном чехле. Даже отсюда видно, что лук не спортивный, а боевой, сработанный под старину. Хотя я, конечно, не специалист и могу ошибаться.

Это куда ж это я попал, ребята? Может, какая-то загородная база ролевиков? Их сейчас с каждым годом все больше и больше. Модное увлечение. А что, вполне может быть. Отстроили себе дом с целым хозяйством подальше от города и спокойно воссоздают милое сердцу европейское средневековье в русском лесу. Без лишнего шума и чужих любопытных глаз. Не бедные ролевики, ежели так. Земля тут не слишком дорогая, надо думать. Но отгрохать такой домину… Впрочем, были бы руки и желание. Ролевики народ дружный и работящий, а уж энтузиазма им и вовсе не занимать. А почему нет? Вода тут есть — вон колодец-журавль посреди двора, и подъездную дорогу я тоже видел. Что же касается леса для строительства и дров для печки-камина, то этого добра вокруг навалом.

Найдя для себя более-менее приемлемое объяснение, я пересек двор, поднялся на веранду (круглый стол, два крепких табурета, кресло-качалка) и постучал в дверь тяжелым железным кольцом, специально ввинченном в дерево для этих целей.

— Открыто! — послышался из глубины дома чей-то басовитый мужской голос.

Что ж, открыто, значит, открыто.

Я потянул на себя массивную дверь и шагнул через порог.

В обширной прихожей было пусто.

— Эй, хозяева! — позвал я. — Есть кто дома?

— Заходи, путник! — весело пригласил тот же голос. — Хозяин отлучился, но скоро обещался быть.

Путник, значит. А хозяин обещался быть. Ну-ну.

Я с сомнением окинул взглядом свои ботинки. Да, мокрые, но, вроде, не очень грязные. Ладно, тапочек все равно никто не предлагает… Европа, значит, Европа.

Гостиная меня не разочаровала. Пылающий камин, мощные тяжелые стулья с высокими спинками вокруг обширного круглого (Артур?) стола, по стенам — гобелены с видами старинных замков и сценами охоты и холодное оружие.

Но главное — это человек, сидящий за столом.

Широкий в плечах, лет примерно сорока, чернобородый и черноволосый, был он облачен в самую настоящую кольчугу, держал в руке серебряный по виду кубок и смотрел на меня яркими синими глазами. Перед ним на столе высился немалого объема глиняный жбан, и стояла глиняная же миска с толсто нарезанными кусками сыра. Рядом лежали куполообразный железный шлем с навершием и меч в ножнах.

Опаньки, подумал я, мучительно пытаясь идентифицировать век и страну, а вот и рыцарь. Или богатырь. Черт их разберет…

— Приветствую тебя, незнакомец! — воскликнул синеглазый бородач. — Ты, вижу, промок под холодным дождем. Присаживайся ближе к огню, обсушись и выпей со мной вина. А то мне одному, правду говоря, пить скучно.

— Здравствуйте, — чуть поклонился я. — Меня зовут Сергей.

— Благородное имя, — оценил он, поднялся и протянул руку. — Дьедоннэ.

«Богом данный» перевел я про себя. Или, по-нашему, Богдан. Все-таки под средневековых французов косят ребятки. Хотя говорят по-русски, ясное дело.

Рука у Дьедоннэ оказалась крепкой и мозолистой. Я постарался ответить не менее мужественным рукопожатием, сбросил рюкзак на пол и присел на стул спиной к камину, ощущая спиной тепло живого огня. Откуда не возьмись, на столе возник еще один кубок, и «француз» наполнил его из жбана-кувшина красным вином.

— За добрую встречу в пути! — провозгласил он.

— За знакомство, — поддержал я.

Мы чокнулись.

«Очень неплохое вино», — отметил я про себя и уж примерился было задать вопрос по поводу своего местонахождения, как на деревянной лестнице, ведущей на второй этаж, послышался легкий шум шагов, и приятный девичий голос произнес:

— Доброго дня! А мне нальешь вина, Дьедоннэ? Право, ожидание затягивается, и я боюсь окончательно заскучать.

— Здравствуйте, — я обернулся и невольно поднялся со стула.

Хорошее платье на красивой женщине всегда производит волнующее впечатление. Равно, как и красивая женщина в хорошем платье. Особенно в наш век сплошных джинсов и прочих штанов.

Здесь же и платье, и женщина были выше любых похвал. Нет, поймите меня правильно, я очень люблю свою жену и верен ей, но влюбиться с первого взгляда минут, эдак, на двадцать-тридцать вполне способен. Что, видимо, свидетельствует о моей цельной, но в меру романтической натуре.

— Почту за честь, Ваше Высочество, — поклонился Дьедоннэ. — Позвольте вам представить… Шевалье Сергей, если я правильно понял. Сергей, перед вами Ее Высочество принцесса Бланка.

Принцесса — ладно. Но шевалье?! Впрочем, в чужой монастырь со своим уставом, как известно, лучше не лезть. Опять же, почему бы и не побыть шевалье? Вполне милая игра, мне даже нравится.

Кажется, Бланка означает — по-испански «белая», неуверенно припомнил я, склоняясь к грациозно протянутой руке для поцелуя и отчаянно надеясь, что получается у меня это вполне естественно:

— К вашим услугам, принцесса.

Вот же, елки зеленые, — игра игрой, но, пожалуй, долго я в этой роли не продержусь. Надоест. Да и неплохо бы машину найти, если честно, и вернуться на ней домой. Времени у меня не так много. Спрошу-ка я напрямую…

Но спросить я не успел.

Дьедоннэ как раз учтиво отодвигал стул, чтобы, как подобает, усадить принцессу Бланку, когда во дворе раздался отчаянный собачий рык, переходящий в визг, затем кто-то громко выкрикнул то ли незнакомое имя, то ли неразборчивое ругательство, и наружные двери распахнулись от мощного рывка.

Я так и не понял, как у Дьедоннэ это получилось.

Вот только что он, сдвинув черные брови к переносице и крепко ухватившись за высокую резную спинку стула, глядит в глубь прихожей, а уже в следующую секунду Бланка вместе со стулом отброшена за его спину, на голове — шлем, а в правой руке недобро блестит, покинувший ножны, меч.

Сантиметров шестьдесят, прикидываю я машинально длину клинка, а то и все семьдесят. И кромка, на вид, отменно заточена. Но что это значит? Опять игры? Что-то крутовато. Как бы не заиграться…

В гостиную уверенно вошли четверо. У двоих — топоры, двое с обнаженными мечами. Круглые, в пятнах ржавчины и вмятинах, шлемы надвинуты на брови. Все четверо ниже меня или Дьедоннэ чуть ли не на голову, но плечи, покрытые кожаными куртками со стальными нашлепками, достаточно широки, чтобы понять — эти люди обладают недюжинной силой. И готовы пустить ее в ход немедленно.

Что и было продемонстрировано.

Шедший впереди, кривоногий и длиннорукий, с ходу вскочил на стол, будто это была всего лишь невысокая ступенька и молча нанес страшный удар мечом сверху, целя Дьедоннэ в голову.

Но мой, облаченный в кольчугу, знакомец оказался парень не промах. Я и глазом моргнуть не успел, как удар был отбит, а нападавший рухнул на стол, словно подрубленный. Точнее, он и был подрублен в прямом смысле слова — меч Дьедоннэ отсек ему правую ногу по колено.

Крик боли хлынул из глотки, кровь — из раны. Вдребезги разлетелся жбан, и красное вино смешалось на столе с кровью…

Дальнейшее помню отрывочно.

Вот я хватаю стул, прикрываюсь им, будто щитом, но боевой топор разносит его на куски. И тут же во вражье горло по рукоять вонзается кинжал, пущенный меткой рукой принцессы Бланки. Противник хрипит и валится на пол, я подхватываю его топор (тяжелый, черт!) и рублю наотмашь, не целясь, лишь бы не дать опомниться ни себе, ни врагу. Сталь звенит о сталь, теперь уже я защищаюсь, отступаю к камину…

Вряд ли бы я уцелел, не окажись Дьедоннэ таким умелым бойцом. Умелым и безжалостным. Во всяком случае, голову моему противнику он практически снес с плеч одним ударом своего меча, нанеся его сзади и сверху — в прыжке со стола. Когда и как он успел расправиться еще с одним, я не заметил, но факт оставался фактом — воевать уже было не с кем.

— Все? — осведомился он, оглядывая, залитую кровью, гостиную.

Глотая воздух, я тяжело оперся на топор. Слова не шли наружу.

— Четверо! — фыркнула Бланка. — Дьедоннэ, по-моему, нас ни в грош не ставят. Вот что значит не напоминать о себе. Забыли, сволочи, с кем дело имеют.

— Не так уж и мало, Ваше Высочество, — заметил Дьедоннэ, тщательно вытирая меч о штаны ближайшего трупа и пряча клинок в ножны. — Если бы не помощь Сергея… Благодарю, — он протянул мне руку. — Выручили. Очень вовремя. Один я мог и не справиться.

— Н-не за что, — я машинально ответил на рукопожатие и понял, что уже могу говорить. — На самом деле все решил точный бросок принцессы. Иначе меня бы рассекли пополам. Спасибо, Ваше Высочество, я перед вами в долгу.

— Пустяки! — отмахнулась Бланка. — Мне, конечно, нравится, когда мужчины находятся передо мной в долгу, но не в ущерб справедливости.

Тут до меня как-то сразу, волной, дошло-докатилось, что я только что дрался неизвестно с кем не на жизнь, а на смерть, и драка эта в самом деле закончилась четырьмя смертями. Ясно, что мы защищались, но все-таки… Мама родная, во что же это я вляпался?

Кувшин разбит. Ладно.

Я поднял с пола рюкзак, достал бутылку и протянул ее Дьедоннэ.

— Коньяк.

— Спасибо, не помешает, — кивнул он. — Ваше Высочество, вы как?

— Давай, — Бланка взяла бутылку, глотнула и вернула обратно. — Ф-фух. Слишком крепко, спасибо.

— Так ведь коньяк, — одобрительно заметил Дьедоннэ и приложился к горлышку.

— Кто они? — спросил я. — И что теперь нам делать?

— Йоррги, — выдохнул Дьедоннэ. — Очень странно. Обычно в Межмирье они не суются — знают, что территория нейтральна, и за подобные фокусы кое-кто может на них очень сильно обидеться.

— Значит, цена оказалась такой, что они посчитали риск оправданным, — сказала Бланка. — Надо уходить, Дьедоннэ. Через десять минут тела исчезнут, и наши враги поймут, что мы живы и на свободе. И тогда…

— Да, — кивнул «француз». — Уходим. И чем скорее, тем лучше.

— Как это — исчезнут? — не понял я. — И куда вы собрались уходить?

— Ну, это ведь Межмирье, — снисходительно пояснил Дьедоннэ. — Мертвецы отсюда всегда возвращаются к себе домой. Так уж заведено.

— Вы здесь впервые, что ли, Сергей? — осведомилась Бланка. Она уже успела накинуть на плечи, невесть откуда взявшийся дорожный плащ и натянуть высокие — по локоть — перчатки, и я понял, что мои странные знакомые действительно сейчас уйдут и оставят меня наедине с четырьмя окровавленными трупами.

— Да. Честно говоря, я не понимаю, что происходит. Я ведь только хотел узнать дорогу и…

— Вы ее узнаете, — успокаивающе дотронулась до моей руки принцесса. — Обещаю. Нужно только несколько минут подождать. Ты готов, Дьедоннэ?

— Готов, Ваше Высочество.

— Тогда пошли. Прощайте, Сергей. Может быть, мы еще встретимся. Но в любом случае — спасибо.

— Э-э…

— Счастливо, друг! — Дьедоннэ хлопнул меня по плечу. — Извини, но нам и правда нужно бежать, если мы дорожим жизнью. А мы ею дорожим.

— Черт возьми, я тоже! — вырвалось у меня.

— Тебе ничего не угрожает, — обернулся на пороге Дьедоннэ. — Жди. Хозяин скоро придет. Расскажешь ему все.

Происходящее настолько не стыковалось с привычной реальностью, что на какое-то время я впал в ступор, а когда пришел в себя и выскочил на крыльцо, Дьедоннэ с принцессой Бланкой и след простыл. Исчез также и серый в яблоках конь. Не было видно и собаки-великана. Может быть, убежала? Хорошо бы, потому что могли и убить. Слышен ведь был собачий визг, слышен. И где, наконец, хозяин этого страннейшего места? Положеньице, нечего сказать.

Я вознамерился было спуститься с крыльца и осмотреть двор, как слева, из-за каменной хозяйственной пристройки, появился человек в длиннополом плаще с капюшоном и неторопливым шагом направился ко мне. В левой руке человек держал что-то вроде посоха, в правой — обычную плетеную корзину для грибов и ягод. Рядом с ним, поджимая заднюю лапу, ковылял уже знакомый мне гигантский пес…

…Такой малины я не едал и в детстве, в котором, как известно, и солнце было ярче, и небо выше. Крупная, пахучая, алая — она таяла во рту, оставляя после себя долгий восхитительный вкус.

Я с сомнением перевел взгляд с пустой тарелки на корзину и вздохнул.

— Ешь, ешь, — усмехнулся в седые усы хозяин. — Еще насобираю, здесь ягод полно. И ягод, и грибов, и зверя непуганого. Межмирье, одно слово. Человек здесь гость редкий.

— Конец сентября, вроде — сказал я. — Откуда малина?

— Кому конец сентября, а кому полное лето, — подмигнул он и рассмеялся. — Не обращай внимания. Здесь времена года — вещь условная. Значит, говоришь, сначала пелена тумана упала, а потом ты сюда, на мою поляну вышел?

— Да, — кивнул я, накладывая себе в тарелку еще малины. — И встретил здесь человека по имени Дьедоннэ и принцессу Бланку. Потом была драка с этими…

— Йорргами, — подсказал хозяин. — И не драка, а самый настоящий бой. Вы молодцы, не растерялись и дали достойный отпор. А йоррги совсем обнаглели. Займусь этим немедленно.

— Не сомневаюсь, — сказал я. — Но смею напомнить, что я так до сих пор и не знаю, где нахожусь. Да и трупы… Как это может быть, что они сами исчезли без следа?

— Ты уверен, что хочешь это знать?

— Насчет трупов?

— Трупы — ерунда. Не стоят затраченного на них любопытства, поверь. Узнать насчет места, в котором ты находишься, разумеется.

Я задумался. В вопросе седоусого хозяина дома, смутно напоминающего мне какого-то известного (еще бы вспомнить, кого именно!) актера кино таился явный подвох. Впрочем, где наша не пропадала. Особенно после сегодняшних приключений.

— Уверен.

— Тогда пошли.

Мы пересекли двор, достигли опушки и, по едва заметной тропинке, вошли в лес. Почему-то я ничуть не удивился, когда невесть откуда снова взялся густой туман, выйдя из которого через некоторое время, мы снова оказались на опушке леса. Но это была уже совсем иная опушка совсем иного леса. Эти деревья… Больше всего они напоминали секвойи. Если, конечно, я правильно помню, как выглядят секвойи.

— Смотри, — посторонился хозяин.

Я шагнул вперед и оторопел.

Обрывистый склон передо мной уходил вниз метров на четыреста и отсюда, с высоты, открывался вид, которого просто не могло быть в той части России, где я гулял каких-то пару часов назад.

Это была долина реки, простиравшаяся на десятки километров — до синих далеких гор на горизонте. Сама река, если я правильно определился со сторонами света, несла свои, сверкающие под солнцем воды, с северо-запада на юго-восток и, как мне показалось, шириной была с наш Дон в его среднем течении. Вдоль правого берега реки вилась мощеная дорога, где был хорошо различим отряд всадников на рысях — в два десятка лошадей, никак не меньше. Копья и щиты, шлемы и кольчуги. А вон и город, в который они направляются.

Ров с водой, подъемный мост, крепостная стена, мощные башни, шпили и купола, крутые черепичные крыши, цитадель на холме. Все, как положено.

— Что это? — обернулся я к своему спутнику. — Мираж? Фантом? Голограмма?

— Все настоящее, — заверил хозяин. — Хочешь туда?

— Зачем?

— Не знаю, тебе виднее. Просто так люди с твоей стороны в Межмирье не оказываются. Должна быть серьезная причина. Не всегда, впрочем, осознанная. Ладно, некогда мне с тобой возиться. Давай, выбирай скорее.

— Что выбирать? — не понял я.

— Идешь туда, — он показал головой в сторону города, — или возвращаешься к себе.

— Туда… — я еще раз из-под ладони оглядел волшебную долину. — Красиво, не спорю. А что мне там делать?

— Этого я не знаю, — сказал мой провожатый и скороговоркой добавил. — Работать и сражаться, любить и ненавидеть, жить и умирать — тебе выбирать. Это стандартная формула, я обязан ее донести до каждого, кто приходит сюда с твоей стороны.

— И многие приходят?

— Не ты первый, не ты и последний, — уклончиво заметил хозяин.

— А с этой стороны на мою кто-нибудь переходит? — догадался я спросить.

— Бывает, — усмехнулся он. — Но вообще-то здесь не справочное бюро и не туристическая фирма. На все вопросы можно получить ответы только там, внизу. Или не получить.

— А…

— Обратной дороги не будет. И шанса попробовать еще разок, скорее всего, тоже.

— Скорее всего?

— Теоретически все возможно, конечно. Но за те два с лишним века, что я здесь смотрителем, такого не случалось. Или туда или обратно. Третьего не дано. Думай. У тебя осталось ровно четыре минуты.

— Почему только четыре?

— Уже три минуты пятьдесят пять секунд.

Я вспомнил, как долго может тянуться трехминутный раунд на боксерском ринге, и задумался. Было уже ясно, что это не сон и не бред воспаленного воображения. Я действительно каким-то невероятным образом соприкоснулся с неведомым и невероятным, возможно, даже сказочным миром. И теперь у меня есть шанс в этом мире остаться и попробовать, как это — начать жизнь заново. Что он сказал? Работать и сражаться, любить и ненавидеть, жить и умирать — мне выбирать. Да. Но разве я не работал и не сражался там, у себя?! Пусть работа не всегда приносила успех, и не все сражения заканчивались победой, но еще, как говорится, не вечер. Заманчиво, конечно, продолжить знакомство с настоящей принцессой, но дома ждет меня жена, которая, положа руку на сердце, ничуть не хуже любой особы королевской крови. И даже лучше. Потому что роднее. О друзьях, родителях и прочих близких я уже и не говорю.

Но.

Вот именно.

Другого такого шанса больше не будет. Никогда. Страшное это слово — «никогда». Обессиливает и полностью отнимает и так не слишком великий запас оптимизма. Черт, что же делать? Жажда приключений и романтики толкает вниз. Долг, здравый смысл и любовь велят отступиться.

— Н-ну? — повернул ко мне лицо мой спутник. — Твое время кончилось.

— Остаюсь, — нехотя выдавил я из себя. — И рад бы в рай, да грехи…

Договорить фразу было некому. Исчезли обрыв, долина реки и сказочный город. Я стоял в кустах не слишком густого малинника, в котором давно не осталось ни единой ягодки, а впереди, за стволами берез и елей, виднелась проселочная дорога и моя машина на ней. Волшебное приключение закончилось, пора было возвращаться в реальность.

— Что-то ты какой-то не такой, — заметила жена за ужином.

— То есть?

— Задумчивый, — пояснила она. — Уезжал веселый, вернулся молчаливый. Это настораживает. Случилось чего?

— Нет, — сказал я. — Ничего не случилось. Все хорошо. Просто, наверное, это осенний лес на меня так подействовал.

— Настроил на философский лад?

— Что-то в этом роде.

— Ну-ну. Я думаю, это оттого, что ты грибов не нашел. Когда мужик с добычей, ему никакой философии не надо.

Я засмеялся, усадил любимую на колени и крепко поцеловал в губы.

— Ух ты! — сказала жена. — Мне понравилось. Бог с ними, с грибами, дорогой. Давай еще?

— Давай, — согласился я и на руках отнес ее в комнату.

Все последующие выходные дни на протяжении месяца я ездил за опятами, как на работу. Один раз брал с собой жену, но она у меня истинная горожанка и не слишком любит лес во всех его ипостасях, а потому только на один раз и согласилась. Надо ли говорить, что ни с какими странными явлениями вроде осенней грозы или внезапного тумана посреди солнечного дня я больше не сталкивался? И, разумеется, никто из попадавшихся мне местных грибников из ближайших деревень слыхом не слыхивал ни о какой поляне в лесу с каменным домом под черепичной крышей.

А потом зарядили скучные ноябрьские дожди, которые окончательно помогли мне осознать тот факт, что выбор действительно состоялся. Окончательно и бесповоротно.

С той осени прошло уже два года. У меня родилась дочь, и я считаю себя очень счастливым человеком. И лишь иногда, во сне, опять стою на лесистом обрыве, а подо мной, внизу, — река, дорога, город за крепостной стеной и синие горы на горизонте. И нужно делать выбор. Тогда я заставляю себя проснуться, тихонько, чтобы не разбудить жену, встаю с постели, иду на кухню и там курю, в сотый раз повторяя про себя, что поступил так, как должно было поступить.

Пару недель назад жена вышла на кухню вслед за мной и, в конце концов, я слово за слово рассказал ей все, что случилось тогда со мной в сентябрьском лесу.

— Это до сих пор тебя мучает? — спросила она. — Бедненький. Надо было сразу мне рассказать. Дурные вы, мужики, иногда бываете — слов нет. Я ведь тебя любого люблю, а ты все боишься показаться слабым и растерянным. Глупо.

— Наверное, — сказал я. — Извини.

— Знаешь, по-моему, тебе надо об этом написать, — сказала жена.

— Как это? — не понял я.

— Очень просто. Словами. Попробуй написать рассказ.

— Ты шутишь?

— Нисколько. Попробуй. Я уверена, что у тебя получится.

— И… что потом?

— Не знаю. Может быть тебе станет легче. К тому же рассказ можно опубликовать и получить гонорар.

— А деньги пропить! — включился я в игру.

— Частично, — уточнила жена. — А на остальное купить мне фен. Старый уже на последнем издыхании.

Мы поговорили еще немного на данную тему, а затем пошли спать.

Наутро была суббота и после обеда, разобравшись с мелкими хозяйственными делами и погуляв с дочкой, я присел к компьютеру. Ночные слова жены не шли из головы.

Эх, была не была!

Я украдкой оглянулся через плечо, тут же этого устыдился, создал «вордовский» файл, подумал немного и написал: «Сквозь пелену». Затем нажал «enter» и с новой строки начал: «Непогода случилась внезапно. Еще четверть часа назад…»

СПАСИТЕЛЬ МИРА

— С-страф-ф-фст-фуй!

Реакция у меня, оказывается, еще прежняя. Не успел последний звук увязнуть во тьме комнаты, как рука уже нащупала на ночном столике и метко швырнула в эту тварь довольно увесистый будильник «Слава» (подарок подруги жизни, 16 камней… очень жалко!).

Будильник исчез в разверстой пасти, словно мотылек в ночи, и тварь удовлетворенно причмокнула:

— Ф-фкус-с-сно…

Я уже был на ногах и, подхватив за ножку стул, ожидал самого худшего.

Однако эта краболягушкокрысовидная, светящаяся сине-зеленым светом образина, вроде бы утратила ко мне гастрономический интерес — если таковой вообще имелся! По-моему, она уже изображала на своей совершенно невозможной морде нечто вроде улыбки. И даже довольно добродушной улыбки.

Вы когда-нибудь видели добродушно улыбающийся ночной кошмар?

Лихорадочно припоминая, когда и сколько я употреблял спиртное последний раз (выходило, больше недели назад — сто грамм водки и бутылка пива), я попытался натянуть брюки одной рукой.

— Пос-с-стафь с-стул. Х-хос-с-сяин ш-штет.

— Какой еще хозяин? — я машинально опустил стул и быстро справился с брюками и рубашкой.

— Меня с-са топ-пой пос-с-слал Хос-с-сяин. С-сам уф-фитиш-шь. Ит-тем.

— Никуда я не пойду, — твердо заявил я, усаживаясь на стул и натягивая позавчерашние носки. — Во всяком случае, до тех пор, пока не получу исчерпывающей информации.

Ситуация становилась забавной. Представьте себе: вы вдруг просыпаетесь в два часа ночи и видите, что посреди вашей комнаты сидит совершенно невообразимое чудище и почти человеческим голосом любезно предлагает вам прогуляться к некоему «хозяину»… а, каково?

— Меня соф-ф-фут Ф-фус-с, — решила меж тем продолжить наше знакомство тварь. — Ты не п-пойс-ся. Ит-ти нуш-шно. Хос-с-сяин х-хочет гоф-ф-форить с-с топ-пой. Это польш-ш-шая чес-с-сть.

Положительно, мне стало интересно и даже весело. Тварь явно не была уполномочена использовать меня в качестве ужина, а, наоборот, как будто упрашивала…

— Куда идти-то? — почти любезно осведомился я. — Меня же из дому выселят, если с тобой кто-нибудь из соседей увидит. Еще и посадят, чего доброго. За материализацию персонажей белой горячки.

И тут я увидел, куда идти.

Прямо в стене комнаты, граничащей непосредственно с соседней квартирой, образовался на глазах овальный, мерцающий красно-оранжевым светом, проход высотой около двух метров и достаточной ширины, чтобы туда могли рядышком войти я и мой жутковатый спутник.

Фус сделал (или сделала?) приглашающий жест клешней.

— Туфли только надену.

Я вышел в прихожую, обул туфли, переложил из куртки в карманы брюк сигареты и спички (не люблю зажигалки) и посмотрел на входную дверь.

Сделать два быстрых шага, открыть, выскочить на лестничную площадку… Полторы секунды на все про все. Успею или нет? И насколько быстро двигается этот… это… Но мое извечное любопытство, как всегда взяло верх, и я вернулся в комнату.

Тварь терпеливо ждала меня возле этой весьма подозрительной дыры в никуда.

— Только после вас, — уж в чем я был совершенно точно уверен, так это в том, что ни при каких обстоятельствах не полезу туда первым.

Что ж, я пошел вторым и чуть не грохнулся навзничь, потому что пол в этом красно-оранжевом зеве оказался движущимся и, стоило нам на него ступить, с довольно приличной скоростью понес нас куда-то вниз.

Постепенно наклон пола становился все более крутым, и в какой-то момент я понял, что стою уже не на пандусе, а на ступеньке эскалатора.

Скорость спуска возросла, — прикурить мне удалось лишь с третьей попытки, — встречный ветер задувал огонь. Изменился цвет стен, — так потухают постепенно угли костра, отдавая в холодную ночь свой жар и подергиваясь пеплом. Наконец, стены совсем погасли, и только сине-зеленое мерцание моего провожатого спорило с огоньком сигареты, да где-то далеко-далеко внизу едва угадывался слабый отблеск какого-то иного света.

Но все кончается. Скорость спуска плавно замедлилась, лестница опять превратилась в пандус, и мы ступили на бетонный пол какого-то громадного помещения.

Больше всего это напоминало невероятно запущенную станцию гигантского метро.

— Полюбопытствуй, полюбопытствуй, — совершенно нормальным голосом произнес Фус.

— Так ты притворялся?

— Ни в коем случае! Просто на том свете я не могу говорить нормально, — засмеялся он.

«На каком это «том»? — пронеслось у меня в голове: «На моем, что ли? Где же мы, выходит, сейчас находимся, граждане, а?»

Тем временем глаза мои продолжали обшаривать окружающее пространство.

Как я уже сказал, больше всего это походило на очень большую и очень запущенную станцию метро, которая сверху слабо освещалась сотнями и сотнями обычных 40-ваттных лампочек накаливания, свисающих с потолка на длинных оголенных проводах. Самое главное, однако, заключалось в том, что станцию эту заполняли люди. В большинстве своем довольно пожилые, но мелькали время от времени в толпе и молодые и даже совсем юные, а то и просто детские лица.

И никто ни с кем не разговаривал!

Но люди вздыхали, бормотали и шептали что-то сами себе, иногда кто-то издавал слабый стон или всхлип… и опять — шуршание, шепот, шелест…

Мне стало не по себе.

— Чего они ждут?

— Поезда, — немедленно и охотно откликнулся Фус, ухмыляясь при этом совершено гнусной ухмылкой. — Для каждого из них существует своя остановка, на которой они обязаны выйти (тут послышался нарастающий вой приближающегося поезда), и этих остановок, как ты уже, вероятно, сам догадался, ровным счетом девять!

Последние слова он проорал, придвинувшись ко мне вплотную, так как вой и грохот стали просто непереносимы.

Сверкнул из тоннеля прожектор, и обычный поезд метро, сбавляя ход, выкатился к платформе и плавно остановился.

Зашипев, распахнулись двери.

Толпа ринулась внутрь вагонов.

— Осторожно! Двери закрываются! — загрохотал (захохотал?) невидимый репродуктор, и адский поезд тронулся, набрал скорость и пропал в тоннеле.

— Теперь пошли, — сказал Фус.

Мы пересекли зал, который постепенно опять начал наполняться народом, и приблизились к неприметной железной двери в стене. Фус приподнял клешню и ткнул ею в пластиковый прямоугольник звонка. Дверь, нещадно скрипя, наполовину приоткрылась.

— Автоматика ни к богу, — проворчал мой провожатый, протискиваясь в проем. — Чинить пора. Сколько раз было говорено…

Нужно было еще подняться по узкой, похожей на трап военного корабля, металлической лесенке и открыть еще одну — на сей раз деревянную — дверь, прежде, чем мы ступили на землю, покрытую редкой чахлой травой.

Я осторожно вдохнул сыроватый, но приятный на вкус воздух и, не торопясь, огляделся.

Мы находились на всхолмленной равнине, которая слегка понижалась к горизонту. Оттуда, из-за горизонта, со скоростью наступающей танковой армады ползли низкие желто-серые тучи, цепляясь брюхом за верхушки намертво вросших в холмы огромных черных елей.

— Веселенькое местечко, — пробормотал я и двинулся вслед за Фусом, который уже упрыгал вперед по тропинке.

Мы обогнули два холма, и на вершине третьего, среди тех же мрачных елей, я заметил нечто вроде старинного кирпичного трехэтажного особняка. В его узких готических окнах мерцал живой огонь, а из трубы поднимался дымок.

— Дальше ты сам, — вздохнул Фус. — Подымишься на второй этаж и постучишься.

Он протянул мне клешню:

— Счастливо.

Я аккуратно пожал шершавую пупырчатую конечность и стал подниматься по врезанной в склон холма каменной лестнице.

Стучаться не пришлось — двустворчатые двери сами распахнулись передо мной.

В глубине кабинета — зала? — за тяжелого темного дерева столом, на который при нужде мог бы, наверное, сесть средних размеров вертолет, сидел… ну, вы, разумеется, уже поняли, кто за ним сидел. Я тоже понял и, осматривая на ходу залу, направился по зеркальному паркету к столу.

Камин, конечно, и в нем пылающие дрова.

Неестественно больших размеров арочное окно-витраж, горящее разноцветными стеклами (так я и не успел разглядеть толком замысловатый сюжет этого витража).

Канделябры с толстыми оплывшими свечами на столе.

Кипы пожелтевших бумаг.

С десяток разнообразной величины и формы бутылок.

— Садитесь, Владимир Сергеевич, прошу вас, — он привстал с кресла, делая приглашающий жест худой рукой с узкой загорелой кистью и длинными пальцами профессионального карточного шулера и скрипача.

— Благодарю вас, — я пододвинул к себе венский стул и уселся напротив.

— Э-э…

— Хереса, пожалуй, — усмехнулся я, опережая конец фразы.

Он засмеялся нормальным, разве что чуть надсадным смехом и потянулся ха бутылкой.

— Да, Михаил Афанасьевич во многом оказался прав, — он разлил по высоким бокалам янтарное вино, — Но не во всем. Заметьте, Владимир Сергеевич, отнюдь не во всем!

— Так редко бывает, чтобы человек оказался прав абсолютно во всем, — заметил я, подымая бокал и наклоняя голову ровно настолько, насколько испытывал к нему интерес и своего рода уважение (все-таки я крещеный человек и, вроде бы, пока не умер).

— Да. Так, пожалуй, не бывает. А если и бывает, то крайне редко. Но вот странность — именно об этом я и желал бы с вами побеседовать. О возможностях человека и о материальном, так сказать, их осуществлении.

Я пригубил вино (херес, разумеется, оказался отличного качества) и попросил разрешения закурить.

Мне были предложены сигары.

Вежливо отказавшись, я закурил свой «Донской табак» и выжидательно посмотрел на собеседника.

— Так вот. Возможности человека, надо вам заметить, дражайший Владимир Сергеевич, чрезвычайно велики. Вы, смею думать, не догадываетесь и о малой толике этих возможностей.

— Ну отчего же, — возразил я. — Наша наука, как вам должно быть известно, уже давно доказала, насколько мало и плохо мы используем наш мозг. Но, увы, она не дает практических рекомендаций по овладению остальным потенциалом.

— Не только мозгом жив человек, — дипломатичная усмешка скользнула по его узким длинным губам. — Тело, знаете ли, тоже имеет значение. Болезни, усталость, старость и дряхлость, наконец… Я хочу сказать, что иметь здоровое, сильное, не знающее усталости и практически не стареющее тело тоже очень важно. Вы со мной согласны?

Не согласиться я не мог и в знак согласия отпил из бокала крепкой терпкой влаги (неужели настоящий испанский?).

— Да, — продолжил он, также осушив свой бокал наполовину. — Обстоятельства на Земле, как вы, вероятно, и сами догадываетесь, складываются отнюдь не самым благоприятным образом. Речь, если говорить откровенно, попросту идет о самом выживании человечества.

Он быстро и внимательно посмотрел на меня.

— Вы имеете в виду атомную войну или экологическую катастрофу? — лениво осведомился я.

— И то, и другое. А также острейшую демографическую проблему, неизвестные пока еще болезни, по сравнению с которыми тот же СПИД покажется не опасней насморка, фактор Космоса, ежесекундно угрожающий человечеству и еще ряд более мелких, но очень неприятных проблем. По отдельности они не так уж и страшны, но вот в сумме…

— Простите, — я допил вино и поставил бокал на стол (он тут же долил мне еще). — Признаться, я не совсем понимаю вашу… э-э… заинтересованность в данном вопросе. Грубо говоря, какое вам дело до гибели человечества?

— Но ведь это же элементарно, дорогой Владимир Сергеевич! — воскликнул он и даже слегка всплеснул руками (лапами?).— Я, как никто другой, непосредственно заинтересован в дальнейшем выживании и развитии человеческой цивилизации, так как с ее исчезновением исчезает и смысл моего существования. Что для меня равносильно, так сказать, физической гибели, — он грустно покивал головой в подтверждение своих слов.

— Подождите, подождите… — я постарался собраться с мыслями. — А как же иные цивилизации? Или мы одиноки во Вселенной? Или, простите, ваши таланты там не нужны?

— Там, Владимир Сергеевич, — грустно усмехнулся он, — если, заметьте, это самое «там» не плод нашего с вами воспаленного воображения, в любом случае есть свои Хозяева, и все вакантные места, соответственно, заняты.

— Та-а-ак, — ошеломленно протянул я. — И что же вы конкретно предлагаете?

Он оживился, наклонился ко мне через стол и заговорщицки спросил:

— Как вы считаете, что именно может спасти человечество?

— Н-ну, не знаю… — промямлил я. — Жить, наверное, нужно по правде. Честным быть и… это… добрым. А?

Он сморщился так, как будто глотнул святой воды:

— Что вы такое, право слово, несете, Владимир Сергеевич! Просто какой-то русский интеллигент позапрошлого века… Посмотрите вокруг! Третье тысячелетие на дворе! Человечество могут спасти только суперсовременные технологии и твердый разум, не подвластный всякой, там, мистике и толстовщине… Или толстовству, как правильно?

— Не важно, я слежу за вашей мыслью.

— Вот именно. Мыслью! Только мысль. Только трезвая, технически оснащенная мысль может спасти вас и нас. Вырубили леса и уничтожили животный мир? Плевать! Придет мысль, изобретет новые биотехнологии, и планета покроется еще более густыми лесами, чем прежде, в которых будут жить не только исчезнувшие в последнее время виды животных, но и те, которые вымерли миллионы и миллионы лет назад. Голод? Болезни? И эту проблему решит человеческая мысль! Только нужна быстрота и натиск! Натиск и быстрота! Послушайте, Владимир Сергеевич, я ведь вас не просто так выбрал У вас природные способности, которые я могу неограниченно — понимаете? — неограниченно усилить. Как количественно, так и качественно. Ваш мозг будет работать на все сто процентов! Вы ведь физик?

— К сожалению. В наше время и в нашей стране физиком быть вредно и невыгодно. Правда, литературу я тоже люблю…

— Оставим пока литературу в покое. Никто вам ее любить не запрещает. А насчет страны… Ерунда это все. Вы станете величайшим ученым и технологом-изобретателем за всю историю человеческой цивилизации. По сравнению с вами Эйнштейн будет выглядеть первоклассником. Ваши открытия и технологии спасут мир! Да! Кроме этого я предлагаю вам самое могучее здоровье для вашего тела, которое только можно представить. Лет, скажем, четыреста-пятьсот полноценной жизни вас устроит?

Предложение было заманчивым, но еще не все карты в этой игре легли на стол. И я спросил:

— Но почему все-таки именно я?

— Ваш потенциал, Владимир Сергеевич, очень высок. Вы даже не догадываетесь насколько он высок. Лучшей кандидатуры мне не найти. А искать я, уж поверьте, умею.

— А взамен? — спохватился я. — Вероятно… э-э… душу?

— Да на кой мне ваша душа? — чуть ли не презрительно осведомился он. — А если даже и душу, так что? Вечных мук ей испытывать не придется. Это я могу твердо обещать. А будет ей вечный покой. Как в романе Михаила Афанасьевича. Помните?

Я помнил.

— Надеюсь, вы мне позволите обдумать ваше предложение?

— Разумеется и всенеприменно. Оно слишком серьезно, чтобы принимать решение с кондачка. Даю вам… ну, скажем, сутки. Как только надумаете, хлопнете шесть раз в ладоши и громко скажете:"Согласен!" Отсутствие же данного знака будет означать, что мы не договорились. Не скрою, что в этом случае я буду очень и очень разочарован, Владимир Сергеевич.

— Что ж, — сказал я. — В таком случае, я, пожалуй, пойду.

— Не смею задерживать. Фус вас проводит.

Фус действительно меня проводил, и вскоре я уже стоял посреди своей квартиры, ошалело вертя головой.

За окном рождалось утро.

Я чувствовал себя вымотанным до предела и, решив для начала немного поспать, успел снять рубашку и штаны… как вдруг балконная дверь бесшумно распахнулась, и ослепительный столб какого-то неземного, ликующего света ворвался снаружи ко мне в комнату. Посреди этого столба, омываемое светом, парило в воздухе белоснежное шестикрылое существо с нестерпимо прекрасным и грозным ликом.

— Одевайся! И немедленно! — его трубный глас пригвоздил меня к полу. — С тобой хотят говорить!

Я вздохнул и покорно потянулся за штанами.

ЧЕЛОБИТНАЯ

Молодой чиновник Департамента Землепользования гревского облисполкома Вениамин Александрович Трентиньянов в этот день собирался на службу особенно тщательно.

Уже с вечера висел на плечиках новый костюм из дивной английской тонкой шерсти, еще месяц назад заказанный по такому случаю лучшему мастеру Гревска Исааку Моисеевичу Гольдману, который кроил в своё время костюмы первым и вторым секретарям обкома и горкома (не говоря уже о партноменклатуре рангом пониже), а теперь, в демократические времена всеобщего бардака и беспредела, обслуживал крупных чиновников мэрии, мафиозную верхушку и областное начальство.

Последний раз глянув на себя в зеркало (костюм сидел просто-таки великолепно!), Вениамин Александрович надел плащ, коснулся губами соблазнительной ямочки не щеке жены и вышел из дому,

День сегодняшний был для Вениамина Александровича особенным

Около двух месяцев назад Трентиньянов из осторожных полунамёков начальства понял, что его собираются продвинуть по службе и с тех пор, удвоив рвение и особую чиновничью осмотрительность, ждал.

И дождался!

Шутка ли, из мэрии, где позиции коллег из его и других отделов были практически незыблемы, он шагнул сразу в областной Департамент Землепользования на должность заместителя заведующего отделом Болот и Лугов!

Свой кабинет!

Приемная с секретаршей!

Право пользования свободной служебной машиной!

Да, милостивые государи, ради таких вот минут и стоит жить на свете, думал Вениамин Александрович, энергично шагая к месту службы по утренним тротуарам родного древнего Гревска. Ради таких вот минут, когда ощущаешь себя победителем и, можно сказать, хозяином жизни, он и оставил в свое время сомнительную карьеру ирригатора и ступил на тернистую стезю российского чиновника. Правда, присутствовали в чистой радости Вениамина Александровича по поводу нового назначения и некоторая беспокойная нотка.

Дело в том, что чиновник, на место которого заступал нынче Трентиньянов, несколько дней тому назад скончался от инфаркта прямо за рабочим столом.

Конечно, чиновник тот был человеком уже в летах, любящим, по слухам, хорошо поесть и не менее хорошо выпить, вел малоподвижный образ жизни, курил и вообще… Не то что молодой и совершенно некурящий Трентиньянов, начинающий любой новый день с хорошей пробежки в близлежащем парке, но… Вот именно — «но». Но и предыдущий зам. зав. отделом Болот и Лугов Департамента Землепользования гревского облисполкома спился с круга и ныне, говорят, пользуется большим авторитетом среди алкашей Приречного района, как бывший представитель власти, могущий разъяснить со знанием дела любому желающему текущий политический момент, а также последствия этого момента — только наливай. И с тем, что был до него, тоже, вроде бы, произошла какая-то нелепая история. То ли он отбил чужую жену и ударился в бега, то ли, наоборот, у него увели его жену, а он ушел с должности и даже переехал в соседнюю область, где чуть ли не устроился на работу в газе ту.

Чёрт-те что, в обшем.

Но — прочь сомнения. Не отказываться же, в самом деле, от места из-за подобных пустяков! Такое начальство не простило бы и правильно бы сделало — если каждый начнёт носом крутить…

Нет, тогда уж лучше сразу бросать службу и опять подыскивать себе место ирригатора… бр-р! Вениамин Александрович аж плечами передернул, отбрасывая от себя пораженческие настроения, и уверенно ступил на широченное крыльцо старинного — шестнадцатого века постройки! — здания, в котором с незапамятных времен располагалась исполнительная власть города Гревска.

Первый день на новом месте прошел нормально, — Вениамин Александрович познакомился с непосредственным начальством, сотрудниками и собственной секретаршей Тоней, сухощавой дамой неопределённо-молодого возраста, но весьма приятной наружности. Он также был введён в круг своих непосредственных обязанностей и даже вчерне успел прикинуть план работы на ближайший месяц, а во второй половине дня его предупредили о том, что сегодня после работы служащие Департамента отмечают девять дней со дня смерти предыдущего зам, зава отделом Болот и Лугов, и его, Вениамина Александровича, присутствие крайне желательно.

Поминки происходила в обширной приёмной директора Департамента и даже понравились Трентиньянову, который обычно старался избегать подобных мероприятий, как человек, во-первых, практически непьющий, а во-вторых, в глубине души неверующий в Бога и всяческую загробную жизнь (в чём никогда и никому не признавался из соображений престижа и карьерного роста).

Как-то совершенно незаметно для себя он успел выпить три рюмки водки закусил, с удовольствием пообщался с новыми коллегами, отметив в уме их внимание и доброжелательность по отношению к нему. И покинул общество он довольно удачно: не самый первый, но и не среди последних и, возвращаясь гулким коридором в свой кабинет, чтобы забрать оставленный там «дипломат» и плащ, с приятностью размышлял о том, что день, кажется, удался и, что если дальше так пойдет…

Не зажигая света (секретарша Тоня еще оставалась в приемной директора Департамента), Трентиньянов вошел в кабинет и направился к рабочему столу, на котором оставил «дипломат», как вдруг неожиданно и всей спиной ощутил, что он в помещении не один.

Нервы, однако, у Вениамина Александровича были пока еще в полном порядке.

Для начала он медленно обошел стол (чтобы между ним и неизвестным и пока невидимым посетителем оказалась преграда), потом сделал вид, что ищет на столе какие-то бумаги и как бы невзначай протянул руку к выключателю настольной лампы…

— Не зажигай огня, боярин!

Трентиньянов непроизвольно вздрогнул, покрылся холодный потом, плюхнулся на стул и рывком поднял голову, — и все это с ним произошло одновременно.

Посреди кабинета стояла, чуть покачиваясь (или это только казалось?), высоченная сутуловатая фигура и, разглядев сию фигуру повнимательней (насколько это было возможно в неверных отблесках света фонарей, проникающих в кабинет с улицы через узкие высокие окна), Вениамин Александрович покрылся холодным потом вторично.

Начать с того, что фигура была облачена в длиннополый, старинного покроя кафтан и какие-то чудные остроносые сапоги, в руках мяла неопределенного вида шапку и подпоясана была самым, что ни на есть настоящим кушаком, свисающие концы которого чуть ли не касались дубового паркета!

Голова фигуры обильно заросла волосами, усами и бородой, достающей в буквальном смысле до пояса, а ее глаза… Глаза эти, казалось, прожигали насквозь и горели жутким желтым огнем в глубоких ямах-глазницах. Крючковатый нос-ятаган довершал поразительный облик незваного гостя.

Впрочем, все эти детали Вениамин Александрович Трентиньянов припомнил уже потом, а сейчас он лишь ошарашено пялился на посетителя, и одна мысль: «Вот она. третья рюмка водки!» билась в его висок, как ночная бабочка в оконное стекло.

Однако профессионал тем и отличается от любителя, что способен исполнять свои обязанности в любых условиях и в любом состоянии.

А Трентиньянов был профессионалом.

— Слушаю вас, — как бы со стороны услышал Вениамин Александрович свой голос, и не было в этом голосе ни тени страха и ни нотки сомнения. Потому что российский чиновник, находящийся на своем рабочем месте, это по определению практически неуязвимый человек.

— Подпиши челобитную, боярин! — с каким-то стонущим полувсхлипом произнесла фигура, и почудился чиновнику Трентиньянову в этом стоне-всхлипе замогильный холод и беспредельная тоска. — Подпиши. Христом Богом прошу! Ибо не будет покоя ни тебе, ни мне, доколе…

— Вениамин Александрович, вы здесь? — веселый голос новоприобретенной секретарши Тони заставил вздрогнуть и Вениамина Александровича, и его жуткого гостя.

Темная фигура как-то ссутулилась, качнулась, заскользила по паркету в дальний от Вениамина Александровича угол и там без остатка растворилась — будто всосалась в стену.

— А почему в темноте сидите? — щелкнул выключатель, и под потолком вспыхнул свет. — О, Господи! Да на вас лица нет!

— Трентиньянов достал платок и мелко дрожащей рукой отер со лба рясный пот.

— Что-то мне, Тоня, как-то вдруг нехорошо стало, — пробормотал он и попытался улыбнуться. — Впрочем, с вашим появлением, все уже почти прошло.

— Ничего, это бывает. — многообещающе улыбнулась в ответ Тоня и предложила. — Поедемте ко мне, я вас кофе напою.

И Вениамин Александрович согласился.

Вместо кофе дома у Тони оказался почему-то коньяк, и Трентиньянов сам не заметил, как напился. Да так, что дальнейшее произошло само собой.

Покинул Вениамин Александрович квартиру своей секретарши в шесть часов утра с мерзкой головной болью и смутными воспоминаниями о Тониных умелых ласках. Конфликт с женой однако был улажен довольно быстро, так как ничего подобного с Трентиньяновым раньше не случалось, и вообще ему практически не пришлось врать, — он действительно мало что помнил.

Молодой и здоровый организм взял свое.

Контрастный душ, обильный завтрак и две чашки крепчайшего кофе быстро вернули Вениамину Александровичу уверенность в себе и, хотя воспоминание о вчерашнем происшествии в кабинете продолжало тревожно прятаться где-то в глубинах сознания, Трентиньянов решил жене пока ничего не рассказывать, а окунуться с головой в работу и посмотреть, что будет дальше.

В конце концов, думал он, все это — не более, чем шуточки подкорки, в нужный момент расторможенной водкой — и к черту всякую мистику!

Следующий месяц прошел спокойно.

Трентиньянов быстро втянулся в работу и сам чувствовал, что начальство им довольно, а большего пока и желать было бы грешно.

Отношения с секретаршей установились дружески-деловые. Тоня, к легкому удивлению Вениамина Александровича, после памятного вечера и ночи не делала ни малейших попыток повторного сближения, что вполне устраивало Трентиньянова, который, в общем-то, любил свою жену и к связям на стороне относился с крайней осторожностью. Ом уже почти окончательно забыл и тот мистический случай в кабинете, когда однажды вечером…

В тот день Вениамину Александровичу пришлось изрядно задержаться на службе.

Скопилось много бумаг, требующих скорейшего рассмотрения, и заместитель заведующего отделом Болот и Лугов областного Департамента Землепользования, предупредив жену, что задержится и, отпустив Тоню, с головой погрузился в работу.

За окном давно стемнело (был конец октября), и Трентиньянов как раз размышлял над формулировкой сопроводительной записки, которую следовало приложить к очередному документу, когда в его кабинете неожиданно погас свет.

Чертыхнувшись, Вениамин Александрович посидел некоторое время с закрытыми глазами, чтобы привыкнуть к темноте (ни спичек, ни зажигалки у него не было, так как он не курил), а затем набрал номер дежурного по внутреннему телефону.

Дежурный сообщил, что свет погас по всему кварталу, что подобное, очень редко, но все же случается и, что вероятнее всего, свет скоро дадут.

Минуту поразмыслив, Трентиньянов решил, что это знак судьбы и на сегодня хватит и собрался было подняться со стула, как вдруг краем глаза уловил какое-то шевеление в дальнем от него углу кабинета…

«Опять!» — прирос к месту Вениамин Александрович и попытался нашарить под рубашкой несуществующий нательный крест, судорожно вспоминая при этом «Отче наш», — молитву. которую он, возможно, и слышал пару раз в жизни.

Тем временем фигура в длиннополом кафтане окончательно сформировалась и, как бы проплыв над паркетом, остановилась напротив охваченного липкой паникой Трентиньянова.

— Подпиши челобитную, боярин! — замогильный глухой голос сверхъестественного посетителя настиг убегающее сознание чиновника и остановил его на пороге спасительного обморока. От желтых горящих глаз призрака отвести взгляд не было никакой возможности.

— Подпиши, пока добром прошу. Иначе плохо тебе будет!

— К-кто вы т-такой? — еле сумел выдавить из себя Трентиньянов, судорожно, словно палочку-выручалочку, сжимая в пальцах родимый «паркер» (на этот раз он испугался гораздо сильнее, вероятно, потому, что был совершенно трезв).

— Семен я, сын Борисов, купец из этого города. Обидели меня, боярин!

— Кто вас обидел? — понемногу стал приходить в себя Трентиньянов.

— Да наш же брат, купец Митька Строганов и обидел. Я у него луг откупил в наем на десять лет. Знатный луг, богатый. А он, подлец, мешок денежный, сунул на лапу тиуну боярскому и луг тот у меня отобрали. Ты, боярин, вот что — подпиши челобитную честь по чести, в ней все сказано, а я говорить долго не могу — сил это много отнимает…

— Да где же она, челобитная-то?! — воскликнул Вениамин Александрович в отчаянии. — Где бумага?! Вы же не мне ее подавали!

— Те, кому я ее триста лет тому подавал, — нехорошо усмехнулся купец Семен сын Борисов, — давно в сырой земле лежат. Теперь твой черед настал. Я порядок знаю. Положили под сукно мою челобитную и не хотят искать. Я триста лет маюсь. И буду маяться, пока челобитную мою не найдут и не подпишут. Клятву я дал страшную, боярин, перед Богом, что все равно по-моему будет. А не будет… Что ж, я триста лет род ваш поганый тиунский, дьяконский да боярский извожу и впредь изводить буду, пока не найдете. Ищи, боярин. Ищи мою челобитную, ибо новую подавать нету у меня никакой возможности. А не отыщешь… Пеняй тогда на себя!

И тут дали свет.

Страшный призрак купца Борисова Семена исчез, а Трентиньянов, схватив пальто, шляпу и «дипломат», пулей вылетел из кабинета.

Окончательно он пришел в себя на полдроге к дому и, решив, что создавшуюся ситуацию надо тщательно обдумать, завернул в первый попавшийся бар, спросил себе сто грамм коньяка и кофе, сел за пустующий столик в углу и принялся разбираться в самом себе.

Необходимо заметить, что Вениамин Александрович трусом отнюдь не был, да и в мистическо-суеверных настроениях и эзотерическом образе мыслей его было заподозрить крайне трудно. Однако следовало признать, что появление призрака купца Семена Борисова оба раза очень и очень отрицательно отразилось как на физическом состоянии Вениамина Александровича, так и на его душевном и, так сказать, психическом здоровье.

Вылив половину имеющегося в рюмке коньяка и глотнув кофе, Трентиньянов констатировал, что при виде призрака его охватывает глубочайший страх, почти ужас. Да такой, что впору поседеть или даже сойти с ума и, что с этим безысходным чувством, поднимающимся в нем серой неотвратимой волной, бороться он не в силах. Тут же припомнилась незавидная судьба трех его предшественников и Вениамин Александрович очень быстро пришел к выводу, что необходимо что-то предпринять. И чем скорее, тем лучше.

Но вот что именно? Прикончив первые сто грамм и взяв еще пятьдесят, Вениамин Александрович понял, что из данной ситуации существует ровным счетом два выхода. Первый: уйти со службы (это было совершенно неприемлемо). И второй: попытаться удовлетворить требования призрака и найти проклятую челобитную. Триста лет — это, конечно, срок немалый, но… чем черт не шутит. Впрочем, прежде, чем предпринимать конкретные шаги, следовало навести еще кое-какие справки, чем Трентиньянов и решил заняться прямо с завтрашнего утра.

Наутро, явившись на службу, Вениамин Александрович попросил Тоню сделать чаю себе и ему и пригласил ее в кабинет. Дипломатично поинтересовавшись общим положением дел и услышав, что все в относительном порядке, он спросил:

— Скажи, Тоня, сколько лет ты работаешь в облисполкоме?

— Ну, Вениамин Александрович! — сверкнула красивыми искусственными зубами секретарша. — Разве женщинам такие вопросы задают?

— Брось, Тонечка! — по-свойски подмигнул Трентиньянов и даже позволил себе погладить Тонину тонкую коленку. — Мы же не чужие друг другу люди! — и начальственным тоном добавил, твердо глядя в ее болотного цвета глаза. — Мне нужно знать.

— Пятнадцать лет, — пожала плечами Тоня.

— И все время здесь, в этом Департаменте?

— Ну, большей частью да, здесь. Правда, назывался он раньше по-другому…

— Скажи, Тонечка, — нетерпеливо перебил ее Трентиньянов, а ты не знаешь кого-нибудь из нашего Департамента, кто, скажем, сейчас на пенсии давно, а перед этим долгое время тут проработал? Мне, понимаешь, один исторический вопрос нужно провентилировать.

— Как же, знаю… Лет двенадцать назад ушел от нас на пенсию Вадим Никанорович Двоеполъский из отдела Лесов и Полей. Ему уже тогда было под девяносто, но его держали до последней возможности, как незаменимого специалиста. Так вот он, говорят, работал еще в Департаменте Землеустройства при последнем государе-императоре. Представляете? Сейчас ему больше ста лет, но он еще жив… Да у меня даже где-то телефон его домашний был записан. Найти?

— Да, пожалуйста, это было бы очень кстати.

— Хорошо, сейчас посмотрю… а… что случилось-то?

— Ничего, Тонечка, не случилось, — фальшиво улыбнулся Трентиньянов, совершенно справедливо опасаясь ненужных его карьере слухов и пересудов. — Так. уточнить кое-что хочу. Новые веяния, знаешь ли, требуют разумной инициативы… В общем, потом все расскажу, если получится, а сейчас не хочу сглазить, — и Трентиньянов шутливо сплюнул три раза через левое плечо.

Вадим Никанорович Двоепольский действительно оказался жив и даже для своих невероятных лет довольно бодр. Услышав, кто его беспокоит, обрадовался, что не забывают старика и к просьбе о встрече отнесся с юношеским энтузиазмом, назвав свой адрес и удобное для визита время — вечер следующего дня.

Старый чиновник встретил Трентиньянова в прихожей и, тяжело опираясь на трость, лично проводил Вениамина Александровича в гостиную, где на столе уже ожидал яблочный пирог и чай,

— Нынче разучились пить чай, — поведал Вадим Никанорович, самолично разливая густую заварку по тонкостенным стаканам в ажурных серебряных подстаканниках. — Пьют из чашек большей частью. А чай надобно пить исключительно из стаканов, — тогда в нем особенный вкус появляется. В мое время даже понятие такое бытовало — чайный стакан. Он, стакан этот, собственно и посейчас выпускается, да только название свое тратил. Да и где, скажите на милость, в наше время вы найдете хорошие подстаканники, а? То-то. Нуте-с, так с чем пожаловали?

Трентиньянов подивился про себя энергичному виду старика (Двоепольскому никак нельзя было дать больше восьмидесяти) и, внезапно переменив решение, которое принял накануне визита, рассказал все.

О незавидной судьбе трех его, Трентиньянова, предшественников, о жутком призраке купца Семена Борисова и о злополучной челобитной.

Вадим Никанорович слушал внимательно, не перебивал, прихлебывал помаленьку чаек с лимоном и только под конец повествования попросил разрешения закурить.

— Вы — у себя дома, — удивился Трентиньянов. — Курите, пожалуйста, и не обращайте на меня внимания.

— Я-то дома, но вы — гость, — резонно заметил старик и вставил в янтарный мундштук «приму».

Некоторое время он молча курил, стряхивая пепел в массивную бронзовую пепельницу на львиных лапах.

— Что ж, — вымолвил он наконец, — признаюсь честно, что подобную историю я уже однажды слышал и было это, дай Бог памяти… да, точно, перед самой революцией. Весной семнадцатого года. Я тогда только начал служить курьером в Департаменте Землеустройства при губернской управе. Так вот. Молодые чиновники в курилке рассказывали примерно то же самое, что и вы сейчас. Мол, чертовщина какая-то творится в Департаменте Землеустройства, — бродит по ночам призрак, якобы, купца и просит подписать какую-то челобитную. А те, мол, из начальства, кому он является, так или с умом трогаются или спиваются, или еще что с ними нехорошее происходит. Говорили, помню, что тянется вся эта история уже двести лет с лишком и с некоторыми перерывами и, что не будет призраку купца успокоения, пока кто-то не найдет и не заверит челобитную своей подписью и не поставит на нее печать Департамента. Да-с, я тогда молодой был совсем, переполненный, так сказать, прогрессивными идеями, и ни в каких призраков или, там, привидений, разумеется, не верил, а потом… Потом, как известно, началась революция, и за все годы службы в Департаменте уже при советской власти я, признаться, ни разу подобных разговоров не слышал. Да и с начальниками нашими, помнится, все было в порядке. В относительном, конечно. На самом-то деле всякое бывало, при Хозяине особенно, да и после… сами понимаете, но чтобы призрак… нет, не слыхал. Видать, действительно прежние времена возвращаются, раз этот Летучий Голландец от нашего чиновничества опять появился. При коммунистах-то, должно быть, опасался показываться! — и Двоепольекий рассмеялся сухим старческим смехом.

— Так вы мне верите? — робко спросил Трентиньянов.

— Отчего же нет? Верю. Я, молодой человек, за свою жизнь еще не с такими чудесами встречался.

— И… что бы вы мне посоветовали в такой ситуации?

— Хм-м… что тут посоветуешь… Найти надо челобитную или с работы увольняться, если жить хотите.

— Найти! — чуть ли не вскричал Вениамин Александрович. — Легко сказать… Где же ее найдешь — триста лет прошло!

— Где… м-мда… а вы про наши подвалы что-нибудь слышали? И вообще про наше здание облисполкома?

— Ну… смутно… мало, в общем.

— Здание было построено в конце шестнадцатого века при Федоре Иоанновиче, сыне Ивана Грозного. — с явным удовольствием принялся рассказывать старый чиновник. — Тогда в государстве российском после Иоанновых сумасбродств наступила относительная стабильность и даже некоторая эйфория, что ли… Строили много. Хотя это, практически, единственное здание в нашем городе, сохранившееся с тех времен. Оно, разумеется, горело неоднократно и неоднократно же перестраивалось, но фундамент… Фундамент и обширнейшие подвалы остались неизменными. Когда-то в них, говорят, пытали государственных преступников. И — всегда! — сваливали в эти подвалы всякий ненужный хлам. Старую мебель в основном, ну и прочее в том же духе. Подвалы эти, конечно, время от времени чистили, но они настолько обширны и запутаны, что их истинных размеров не знает никто. Точных чертежей, естественно, давно нет. Помнится, мне году, эдак, в сорок девятом комендант здания рассказывал об этих подвалах такое… Куда там Стивенсону и Дюма! Так что вы, ежели наберетесь духу и сумеете туда проникнуть, пошарьте как следует. Чем черт не шутит! А вдруг сунули челобитную в стол, там, или шкаф, — не знаю уж, что у дьяков и тиунов того времени было из канцелярской мебели, а потом снесли тот стол в подвал, и стоит или лежит он там теперь уже триста лет, а в нем — челобитная купца Семена Борисова, а его неприкаянная душа в призрачном обличье бродит по коридорам и губит ни в чем не повинного нашего брата-чиновника… — Двоепольскнй оживился, глаза его молодо блестели, мундштук в иссохшей руке так и летал по воздуху — Вадим Никанорович подкреплял свою фантазию энергичной жестикуляцией. — Эх, был бы я помоложе лет на двадцать… Да что там на двадцать! И десяти бы хватило… отправился бы с вами, ей Богу! Но вы уж там поосторожнее, прощу вас, фонарь хороший возьмите, а еще лучше — два фонаря. Еды на всякий случай, воды… А потом обязательно ко мне — расскажете как там и что, договорились? Подвалы, кстати, очень сухие, там все должно отлично сохраниться, так что…

Вышел Трентиньянов от старого чиновника совершенно ошеломленным, но, пока дошел до дома, успокоился, собрался с мыслями и решил, что резон в словах Двоепольского, пожалуй, есть и, что все равно ничего больше не остается — надо лезть в чертов подвал.

Измазанный и поцарапанный, весь в пыли и паутине, Трентиньянов обвел исступленным взором очередной «каземат» вслед за лучом фонаря и тут же увидел в углу громадный, окованный позеленевшей медью сундук…

Позади были пять часов блужданий по каменному лабиринту среди остатков канцелярской мебели, остовов пишущих машинок, обломков стендов соц. соревнований и досок Почета, а также монбланов и эверестов прочего застарелого хлама эпохи развитого социализма и не только ее.

Предусмотрительный Вениамин Александрович захватил с собой уголь и мел, чтобы помечать дорогу, и заблудиться не боялся, тем более, что обладал он хорошей зрительной памятью и чувством ориентации.

Подвал, однако, своей грандиозностью превосходил всякое воображение (чего здесь только не было! В одном из помещений Вениамин Александрович, например, наткнулся на вешалку с висящим на ней самым что ни на есть настоящим эсэсовским плащом и эсэсовской же фуражкой, а в другом углу ему померещился мумифицированный труп какого-то мужчины в солдатских обмотках и буденовке, но он быстро отвел фонарик в сторону и шмыгнул в ближайшую дверь), и на исходе четвертого часа путешествия, когда Трентиньянов находился уже на третьем (если считать сверху) его этаже, ему показалось, что он блуждает здесь если и не всю жизнь, то уж оставшуюся ее часть будет блуждать точно…

Черта лысого я здесь найду, с тоской думал Вениамин Александрович, проваливаясь ногой в трухлявые остатки дэеспэшного стола семидесятых годов двадцатого века и тут же пребольно ударяясь коленкой об дубовую целехонькую конторку времен Александра Первого. Собственно, то, что хорошая, сработанная из настоящей древесины, а не из прессованных с клеем опилок мебель здесь действительно прекрасно сохранилась, и толкало Вениамина Александровича на дальнейшие поиски, а когда он обнаружил помещение с мебелью, явно сделанной раньше девятнадцатого века и в одном из ящиков нашел замечательно сохранившиеся бумаги, исписанные чьим-то изящным безукоризненным почерком, его сердце забилось сильнее, и он ощутил в себе тот зуд азарта, который хорошо знаком археологам, исследователям, а также неугомонным искателям старинных кладов.

Трентиньянова, разумеется, никоим образом нельзя было заподозрить в отличном знании образцов канцелярской мебели конца шестнадцатого века, но этот сундук… Сундук был древним, сразу видно, и Вениамина Александровича потянуло к этому сундуку с неодолимой силой.

С трудом откинув тяжеленную крышку (замок отсутствовал), Трентиньянов посветил фонарем в пахнущее всеми прошедшими русскими веками нутро сундука и увидел на дне пергамент.

Если вы думаете, что Вениамин Александрович тут же схватил этот пергамент руками и стал читать, то вы глубоко ошибаетесь и плохо знаете Вениамина Александровича. Нет. Еще накануне, обдумывая предстоящую экспедицию, он учел все до последней мелочи. Триста лет — не шутка. Даже в сухом микроклимате подвала документ подобной давности может не выдержать резкого обращения.

Вениамин Александрович залез в сундук с ногами, встал перед пергаментом на колени и осторожно сдул с него вековую пыль.

Буквы давно выцвели, да и в старославянском Трентиньянов, прямо скажем, был совсем не силен, однако сердце его радостно и тревожно забилось, когда он сумел разобрать начальные слова: «Челобитная» и «купец Семенов сын Борисов…»

Да. Вениамин Александрович Трентиньянов был очень и очень предусмотрительным человеком!

На свет фонаря появилась баночка с тушью и тонкая колонковая кисточка. Обмакнув кисточку в тушь. Трентиньянов крайне осторожно вывел внизу пергамента: «Утверждаю» и свою подпись, потом достал из сумки печать отдела Болот и Лесов, которую накануне взял из сейфа, с нежностью подышал на круглое черное донышко и, мысленно перекрестившись, аккуратно приложил ее к пергаменту…

Тяжкий долгий гром прокатился от крыш до подвалов облисполкома.

Дрогнули стены.

— Спаси тебя Бог, боярин! — гулко каркнул за спиной голос купца Семена Борисова, полный невыразимого облегчения, и ветхий пергамент рассыпался на глазах в мельчайшую невидимую пыль.

Следующий день был воскресным, и Трентиньянов проснулся поздно.

Накануне, крайне утомленный, как физически, так и духовно, он свалился в постель, что называется без задних ног, но теперь чувствовал себя отдохнувшим и голодным.

Жена уже вернулась с рынка, и из кухни доносились восхитительные запахи.

За завтраком Вениамин Александрович смотрел по телевизору новости и вполуха слушал жену, которая рассказывала очередную городскую сплетню, подхваченную ею на рынке в короткой очереди за яйцами.

— …представляешь?! Полностью исчезла за ночь, будто и не было ее вовсе! Тебе, как представителю областной администрации, это должно быть интересно.

Трентиньянов отставил чашку с кофе.

— Что исчезло? — спросил он.

— Ты меня никогда не слушаешь! — обиделась жена. — Свалка наша городская знаменитая, что воздух и речку Змейку отравляла столько лет, говорят, исчезла за одну ночь.

— За ночь? — поразился Трентиньянов. — Да ее и за год не вывезешь! Брешут люди, да и я бы знал, если что… — он вдруг осекся. В его хорошей зрительной памяти отчетливо всплыло еще два слова из челобитной купца Семена Борисова: «ръка Змейка».

Забыв про кофе, Вениамин Александрович выскочил из-за стола, торопливо оделся, сказал жене, что скоро вернется (забыл на работе важный документ, а утром в понедельник он должен быть в готовом виде представлен начальству) и выскочил из дому.

К знаменитейшей городской свалке он подъехал на такси.

Про свалку эту можно было написать отдельный роман.

Она образовалась еще в конце девятнадцатого века, когда город Гревск, подобно многим другим городам Российской империи начал бурно и промышленно развиваться, и с тех самых пор являлась нескончаемой головной болью, как городского, так и губернского (а позже и областного) начальства. На свалке этой… Впрочем, не о ней речь. Не о ней речь потому, что свалки не было.

Исчезла.

Испарилась.

Провалилась сквозь землю и перенеслась в иное измерение.

Вениамин Александрович Трентиньянов в пальто нараспашку стоял на холме, который пересекала асфальтированная дорога, ведущая к свалке, и глядел вниз, на обширнейший изумрудно-зеленый луг, густо усыпанный цветами и сверкающий свежей летней травой в половину человеческого роста под ярким октябрьским солнцем. Рядом с Вениамином Александровичем стоял шофер такси

— Не может быть, мля… — сказал, наконец, водила и протянул Трентиньнову раскрытую пачку «Нашей марки».

Некурящий Вениамин Александрович машинально взял сигарету, прикурил от зажженной шофером спички и вдохнул терпкий дымок пополам с воздухом, крепко настоянным на безпестицидных и безнитратых травах и цветах конца шестнадцатого века.

Обратно в город таксист довез Вениамина Александровича бесплатно, и всю дорогу до дома и после, вплоть до самого вечера и ночи, Трентиньянов впервые в жизни ощущал себя совершенно счастливым человеком.



Тексты автора


Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.