ЛИСТОПАД

(Рассказы)

Оставить комментарий

ВЕТКА В ОКНЕ

Художнику В. Коробову

Макаров потянул шнур, и узкая, развернутая по горизонтали, фрамуга вверху окна, выходившего во двор, приопустилась. В мастерскую потек прохладный и чуть сыроватый воздух. Весна вступала в город медленно, и старые деревья тщетно топорщили ветви: почки возможно уже зудели, а выпрыснуться листвой не спешили.

— Вы не боитесь сквозняка? — обернулся Макаров к старому другу, сидевшему на стуле в метре от мольберта.

— Все хорошо, — сказал Никитич и пригладил седые, более чем восьмидесятилетние волосы.

— Держитесь, как вам удобно, — Макаров отошел от окна, опустился на стул перед мольбертом, вгляделся в голубовато-серую бумагу, натянутую на планшет — шершавая поверхность ее манила, но Макаров не поддавался соблазну, даже не достал угольную палочку из коробки: долго смотрел на крупное, тяжелеющее лицо Никитича, на его еще сильные плечи и на крупные руки. И подумалось ему: рановато проводили Никитича на заслуженный отдых — такую уверенную посадку головы не у всякого молодого увидишь. Вслух ни слова не сказал, чтоб не отвлекаться на разговоры о молодой старости и о старой молодости и прочем, нередко досужем.

Никитич откинулся на спинку стула, вольно положил руки на колени и уставился куда-то туда, где стена сходилась с потолком.

«И что вы там узрели?» — мысленно спросил Макаров и потянулся к коробке с углем. Поднял руку, не прикасаясь острым кончиком угля к бумаге: покуда не сделан первый штрих, свобода выбора у художника безгранична. Лист не терпит и не прощает поспешности: даже точка обязывает считаться с нею, ограничивает выбор.

А Никитич сидел спокойно и сосредоточенно смотрел все в то же место. «Хорошо позирует, — одобрительно подумал Макаров, — Не устал бы…»

Художник давно и в подробностях знал лицо друга: понадобилось бы, сделал бы вполне схожий рисунок и по памяти. Но натура!

«Натура!» — повторил Макаров про себя и нанес первый тонкий штрих. Тихо-тихо, даже совсем по-тихому, но пошла работа, пошла!

И время шло. И Никитич должен был бы подустать, ссутулиться, погрузить плечи в голову, но он не менял позы и не отводил взора от оконной фрамуги.

«За что он там зацепился? — гадал Макаров. — Взгляд не отсутствующий, значит, мыслит, что-то созерцая. Для работы это хорошо…»

С того места, которое занимал Макаров, фрамуга, естественно, виделась иначе, чем Никитичу.

— А не сделать ли нам перерывчик? — спросил художник.

Никитич отозвался не сразу:

— А?.. Перерывчик, говорите? Чего б не сделать, ежели с чайком…

— С чайком, непременно с зеленым чайком, — заверил Макаров.

Они перешли в уголок, к небольшому столу между диваном и полукреслом. Макаров включил электрочайник, снял с подоконника чашки, сахарницу, плоскую вазу с печеньем. Никитич спиной прилег на диван, расслабился, завел разговор о погоде — с годами он становился все восприимчивей к ее переменам. Подтрунивая друг над другом, Макаров и Никитич осудили не очень весеннюю весну, посетовали на холодные ночи, особо чувствительные из-за того, что отопительный сезон закончился. А, утолив жажду, снова занялись работой.

Друг ушел из мастерской перед сумерками, и Макаров вспомнил о том, о чем гадал, когда Никитич позировал, уставясь на фрамугу окна. Поколебавшись — желание сесть на стул, на котором сидел Никитич, казалось смешным — Макаров опустился на тот стул, откинулся на спинку, положил руки на колени и только потом взглянул на фрамугу. Надо же! За узким стеклом протянулась ветка. Как в раме расположилась, композиционно вполне грамотно. Угадывались богатырская рукоятка и тяжелый прогнутый клинок сабли. Она, «сабля», выбросила побеги, которые сначала держались вдоль нее, едва не оплетали ее, затем дружно потянулись вверх — туда же, куда устремился острый конец самой ветки. Что-то такое в ней, в ветке, было, было что-то такое! А что? Воображай, сколько угодно и, поди, пойми, что воображалось Никитичу. Впрочем, это неважно. Важно то, что ветка смотрелась красиво. Просто ветка, просто в узкой фрамуге окна вкомпоновалась, а вздрогнет на ветру, и самому зябко становится, сочувствуешь ей, жалеешь ее, одинокую, незащищенную. Любуешься веткой и утешаешь ее: потерпи — еще чуток и потеплеет, и ты оденешься листвой, всплеснешь ею, зашелестишь.

И вошло в привычку: явится Макаров в мастерскую, и, едва сбросив куртку, садится на стул, на котором позировал Никитич. Садится и любуется веткой. Уже и портрет был закончен, уже попрощались с Никитичем до персональной выставки, для которой и затевалась работа. Стул Никитича Макаров не убирал, словно бы для друга оставил, а сам-то о себе озаботился!

Несколько дней спустя Макаров посмотрел на фрамугу и ахнул: ветки в стекле не было! Он вышел на крыльцо, взглянул на дерево — оно было обрезано, и та красивая ветка лежала в груде хвороста.

«Новая отрастет», — попробовал Макаров утешить себя. Но не утешился: когда еще отрастет, и такая ли, как была? Той старой ветки не хватало. Макаров попробовал не смотреть на фрамугу, но взор, как нарочно, тянуло туда.

И тогда Макаров достал рулон кальки. Поставив стремянку, вымерил стекло во фрамуге. Выкроил полосу полупрозрачной бумаги. По памяти нарисовал тушью ветку и наклеил рисунок на стекло.

Затевая все это, он вышучивал себя: блажишь, мол, старый. А лист со стекла не содрал — сел на стул, и посмотрел на фрамугу: ветка хорошо расположилась там, как прежде была. Она четко выделялась на тускловатой, словно пыльное стекло, бумаге. И вдруг качнулась.

Может, это показалось, а может — и не показалось.




Комментарии — 0

Добавить комментарий



Тексты автора


Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.