ЛИСТОПАД

(Рассказы)

Оставить комментарий

КШЕНЬСКИЕ СТРАДАНИЯ

Не песня вспоминается мне сейчас — песни с таким названием нет. Вспоминается совсем другое, вполне сходное с песней, по крайней мере — для меня.

Январь сорок второго, наверно, был самым злым из всех военных январей. От снежной и морозной зимы и так было худо юным душе и плоти моим. А тут еще и то, что увидел я, как только добрался до станции Мармыжи на Курщине: кровавые следы боев и бомбежки, случившейся накануне.

Перед новым годом — всего неделю назад! — я досрочно был выпущен из военного училища, крещен лейтенантом и поздним вечером того же дня вместе с группой моих однокашников отправлен на фронт. Здесь, в Мармыжах, нас должен был встретить кто-то из части, в которой нам выпало начинать боевую командирскую службу.

Пришли мы пешком, по шпалам. На полосе между станцией и опушкой рощи хоронили тех, кто погиб вчера под бомбами. От вокзала сохранилась лишь тесная комнатка, в которой за одним столом с телефоном сидели начальник станции и военный комендант, оба немолодые и измученные.

— Знаю о вас, товарищи командиры. Приедут за вами только завтра утром, а устроить вас негде. Идите в Кшень, там возле станции село, обратитесь к председателю колхоза, сошлитесь на меня. Впрочем, он вас и без того устроит на ночь. А утречком жду вас здесь. Значит, до завтра.

До Кшени — по пути сюда мы миновали ее пехом, было километров пятнадцать. Ноги у нас закаменели от усталости, но делать было нечего, надо было спешить — день иссякал, предвещая быстрые зимние сумерки, а потом и ночной разгул мороза, хорошо, если без метели. Снова пошагали по шпалам, молодые ноги расходились да и предвкушение ночлега в теплых избах прибавляло сил. До Кшени добрались, когда стемнело. Небо заволокло — ни звезды на нем, а окна затемнены. Кое — как нашли избу председателя колхоза. Он был, и, к нашему удивлению, обрадовался нам, разглядывая «кубики» в петлицах, приговаривал:

— Ко времени вы, ребята, щас устрою лучшим образом, только бы хватило вас, чтоб никого не обидеть.

Он, пожилой, прихрамывающий дядька, повел нас по селу, не стучась, распахивал двери в сени, словно заранее знал, кого куда ставить на постой. Меня и Костю Шебалина он привел к большой избе с высоким крыльцом. Отворил дверь, крикнул в темные сени:

— Хозяева, а к вам — дорогие гости!

На голос вышел бородатый старик, и председатель требовательно сказал ему:

— Чтоб завтра же магарыч был: я для тебя самых отборных припас. Прими, как родных.

До нас и обо всех других лейтенантиках он сообщал: отборные!

Мы забормотали, извиняясь за причиняемое беспокойство, но старик, не слушая нас приветливо зазывал:

— Заходьте! Гостечки к добру! Да еще такие!

В темных сенях пахло чем-то сухим и чистым.

Введя в кухню с огромной белой печью, хозяин предложил нам:

— Раздевайтесь здесь, сначала старуха покормит вас, чем бог послал, согреетесь с мороза, и я вас в залу доставлю. Невысокая и легкая хозяйка дала нам теплой картошки с салом и огурцами, напоила молоком, приговаривая:

— Привечу вас, чтобы ваши матери учуяли и не так тревожились за сынков своих!

…И вот — мы в зале, в просторной теплой и светлой комнате с лавками и табуретками у стен. В дальнем от входа углу раскидисто зеленел в большой о кадке раскидистый фикус. Две девушки подметали залу, две другие украшали бревенчатые стены еловыми лапами.

— К встрече с нами готовятся, что ли? — шепнул мне Костя. Круглое и полное лицо его зарозовело от этого приятного предположения.

— Как знать могли, что мы явимся? — шепнул и я, а затем тихо обратился к хозяину. — К празднику девушки прибираются?

— К празднику, — подтвердил тот. — Святки ж!

Я не знал, что это такое — «святки», а спросить постеснялся.

Моего друга ответ хозяина разочаровал: до войны Костя работал на машиностроительном заводе и по вечерам учился в музыкальном училище, готовился в артисты, поскольку природа одарила его лирическим тенором. А тенора, как известно, любят, когда внимание оказывают именно им.

— Скоро и другие гости припожалуют, — продолжал хозяин. — Девчата и парни из нашего села. Те, что подметают, это мои дочки-поскребыши. А украшают залу их подружки, они по — соседству живут. Ребята у нас — одна мелкота осталась. А девчата — увидите — глаза разбегутся. Они рады будут поплясать и спеть с вами. Хоть вы и с дороги, а при наших девчатах ноги ваши сами в пляс кинутся!

Одна из дочерей хозяина подвела нас к скамье у стены:

— Посидите, отдохните.

Долго отдыхать не пришлось: гость косяком пошел. И каждый из пришедших, стараясь делать это ненавязчиво, оглядывал нас. Мы и сами еще не привыкли к своему новому виду, и сами старались рассмотреть себя со стороны — нам по восемнадцать было всего-то! Юные командиры в зеленых суконных гимнастерках, в синих, тоже суконных, бриджах, в черных, правда, кирзовых, а не хромовых, как хотелось бы, сапогах. И горели в петлицах, отражали свет и слепили девчат красные «кубари»!

Гости сбились в кучки — девчата отдельно, парни отдельно, о чем-то негромко переговаривались, покуда гармонист не явился. Он сел на табуретку, долго возился с ремнем, перебирал лады. Гости томились, а он, полный важности, не спешил. И вдруг заиграл. Парни поначалу мялись в углах. А девчата кинулись на свободную середину комнаты, закружились, затопали каблучками.

В общем пошло-поехало.

Отыграв плясовую, гармонист завел заграничный фокстрот — для городских гостей, небось. Мы с Костей сидели на своих местах, честно говоря, не ведая, как быть. Надо было бы что-то лейтенантское, командирское явить, но — что и как?

И тут, игриво ступая на каблуки, защипив на бедрах пальцами светлое — в цветочках — платье, подошла ко мне крепенькая девушка. Тряхнула русыми кудряшками, обозначила на щеках ямочки:

— Приглашаю вас на танец!

Вот когда я по-настоящему оценил усилия молодых учителей русистки Раисы Яковлевны Козловой и историка Владимира Иосифовича Грудзинского, за год до войны поженившихся: они по вечерам проводили в школе танцевальные уроки под патефон, с рио-ритой и брызгами шампанского. Девочки наши преуспели, но и мы, мальчики, лишь кое — что усвоили. И это «кое-что» теперь пригодилось!

Я встал, одернул гимнастерку, и вслед за девушкой пошел в круг. В глаза мои ударило что-то синее и веселое. Руки ощутили нечто невесомое и упругое. От кудряшек шло золотистое сияние и пахло нежно и снежно.

— Меня зовут Зиной, — представилась девушка. — А вас?

— Сашей.

— Значит, будем знакомы, да?

Не ведаю, что Зина увидела в моих глазах, но она прижмурилась и на миг доверчиво приникла ко мне, а, может, мне это показалось, что приникла, может, просто бросило ее ко мне в танце. Мы кружились, и сильней того кружилась у меня голова.

Когда музыкант лихим аккордом оборвал наш танец, Зина выдохнула почти неслышное «спааа-сипа», сама взяла меня под локоть и подвела к свободному месту на скамье:

— Садитесь.

— Нет, вы…

— У нас так принято: садитесь вы.

Недоумевая, я опустился на скамью, и через мгновение, вовсе обомлел: Зина села мне на колени — плечом к моей груди. Я невольно взял девушку под бок и обвел взором комнату: еще несколько девушек сидело на коленях у парней. Увидел я и густо розовое лицо и ошарашенные глаза Кости Шебалина: на его коленях угромоздилась рослая — ему под стать — и полноватенькая деваха.

Зина обернула ко мне лицо и зашептала, объясняя:

— Обычай у нас такой… Каждый танцует со своей девушкой, а коли она ему своя, то может сидеть у него на коленях, пока гармонист отдыхает… И мест так больше… А вы теперь точно бы мой парень. Но если захотите, то можете выбрать и пригласить до конца вечера другую девушку.

— Нет-нет, — поспешил я.

— Спасибо, — она провела сухой ладошкой по моей щеке, — мы, кшеньские, привязчивые, но и верные…

Никто не обращал на нас с Зиной внимания — каждая пара сама по себе. Только на одну девушку, стоявшую возле фикуса, сочувственно посматривали. Невысокая, худенькая. С черной челочкой и черными глазами, полными печали, она сторонилась всех, и если бы между фикусом, с которым цветом сливалось ее зеленое платье, и стеной хватало места, она спряталась бы там.

Перехватив мой взгляд, Зина сказала:

— Страдает. Красиво страдает…

— А что стряслось у нее?

— Ее парня призвали в армию. Они только-только стали ходить вместе, а тут повестка. Она ждет его, и будет ждать, пока не дождется.

— А если его…

— Все равно будет ждать…

— И за другого замуж не выйдет?

— Не сразу, но выйдет, — ответила Зина и повторила. — Не сразу.

Мы с Зиной танцевали подо все, что играл гармонист. Порой о музыке забывали, кружась под то, что звучало в нас самих.

Когда музыкант отдыхал, отдыхали и мы, и Зина сидела у меня на коленях, расспрашивала: о родном городе моем, о доме, о родителях. Самый большой перерыв в танцах образовался, когда Костя Шебалин вызвался петь.

Голос у него был высокий, сильный и чистый. Русские народные песни

Костя пел с таким чувством, что, поддавшись ему, хотелось разом и радоваться, и плакать. В военном училище вечерами он задавал целые концерты, причем, в ротной казарме пел без сопровождения. Даже наш гонористый запевала Жорка Зюзин признавался:

— С Костей могу соревноваться только в строевом пении. В остальном я в сравнении с ним — полный нуль.

— Отставить — соревноваться, — одергивал Жорку старшина роты. — Слушай и не мешай курсанту Шебалину выступать.

Долго тянулся тот святочный вечер. И весь вечер Зина была со мной. И не думалось о том, что, как начнет светать, мне с моими товарищами пешком идти в Мармыжи, а оттуда — в воюющую часть, на стрелковые взвода, которые нам вести в бой. И так грустно было оттого, что придется расстаться с Зиной, крепенькой, искренней.

Но настал час: натанцевались, напелись, наговорились, и гости потянулись по домам. Я вызвался проводить Зину, и она согласилась сразу и не чинясь.

Мы вышли на морозную улицу. Было темно и тихо, на облачном небе ни звездочки, снег повизгивал под ногами.

— Когда расстаешься и прощаешься, всякая секунда дорога, правда, — спросила Зина, беря меня под руку. — А когда война…

Мы старались идти совсем медленно. Мне очень хотелось сказать Зине что-то простое и значимое, но то, что приходило в голову, самому представлялось или слишком простым, или выспренним. И я молчал или поддакивал, и вела разговор Зина.

— У тебя есть девушка? — мы еще там, в доме, перешли на «ты». — Ждет она тебя.

— Нет, и ждать меня некому.

— А была?

— Она для меня — была, а я для нее — не был.

— Что ты!.. Да как же она? Так же нельзя!

Зина вдруг прижалась к моему плечу лицом и всхлипнула:

— Как же ты воевать-то станешь?.. А если не вернешься из боя — на фронте всякое бывает. Кто заплачет?.. У нас, в Кшени, уже вон сколько похоронок получили… Ну, как же она? — сокрушалась Зина.

Жила она через два дома от того, в котором мы отмечали святки. И мы ходили от крыльца до крыльца, не думая расставаться. Мне хотелось, чтобы это провожание никогда не кончалось, но я не знал, как себя вести дальше. А Зина, чувствовалось, знала: она была простодушна, и мудра.

— Саша, — как бы издалека позвала она меня и придержала — мы стояли на пустынной и холодной улице, ни звука не доносилось: мороз нарастал, и все живое, кроме нас двоих, попряталось.

— Ты скажи мне, Саша, чтоб я ждала тебя. И я буду ждать по-настоящему. Человека кто-то должен ждать. Я буду ждать и страдать. И страдать стану по-настоящему. И ты пообещай вернуться. И вернись. Даже не ко мне, а вернись. А захочешь, вернись ко мне — хоть чтоб только проведать… На фронте дай друзьям мой адрес, пусть напишут, если что. Пришлют они весточку, это будет, как от тебя весточка. Пусть печальная, но — за мои страдания…

Зина снова всхлипнула, провела холодной ладошкой по моей щеке, резко повернулась и побежала к своему дому.

Снег у нее под ногами звенел так, что и теперь слышно.




Комментарии — 0

Добавить комментарий



Тексты автора


Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.