КОГДА Я БЫЛА КИТАЙЦЕМ

(Сборник стихов)

КОГДА Я БЫЛА КИТАЙЦЕМ

* * *

Белый-белый, почти свет.
Лёгкий-лёгкий — шагов гроздь.
Это, в тело твоё одет,
Мир проходит меня насквозь.
Под ключицей идут дожди.
На ресницах дрожат дни.
И любое твоё «Жди»
Неуёмным пульсом саднит.
Чистый-чистый, почти бел,
Как дыханье твоё в мороз.
Вереницей чужих дел
Мир проходит меня насквозь.
Будто тело моё — рой,
Каждый атом — своё жужжит.
Сколько форточек ни открой,
Будет биться в стекло жизнь.

* * *

И даже в полночь не темно,
Раз губы задрожали немо.
На стёклах ночь. Открыв окно,
Рискуешь солнечной системой.
Из отражений полоса
Твоих следов идёт фасадом.
На веках сон. Открыв глаза,
Рискуешь оказаться рядом.
Дрожа, как в стужу без пальто,
Переплываешь из сознанья
В твоё тепло. В юдоли той
Рискуешь собственным дыханьем.

* * *

Всё очень просто,
просто шар внутри.
Прозрачный шар.
Первоначальный вдох.
Вдыхаешь свет
и выдыхаешь смог
чужих теней.
У сна обычный ритм
пылинок, совпадающих в луче
и смело
разлетающихся врозь.
Спишь на рассвете,
будто на плече
того,
с кем повстречаться
не пришлось.

* * *

На покатой крыше снег,
Как когда-то, как когда-то.
Сны бессонницы. Во сне —
Вехи — даты, вехи — даты.
На поверхности метель
Образующих снежинки
Слов, звенящих в темноте.
Фразы — льдинки, фразы — льдинки.
До рассвета далеко —
Не растают, не растают.
Дни квадратами окон
Сбились в стаю, сбились в стаю.
Кружит время, и во сне —
Вехи — даты, вехи — даты.
На покатой крыше снег,
Как когда-то.

* * *

Я обычный человек.
Приземляюсь у подъезда,
Крылья прячу под лопатки,
Открываю дверь плечом.
Воду вытеснив из рек,
Ночь громадой Эвереста
Заполняет без остатка
Русла мыслей ни о чём.
Сверх того — ни огонька.
Натыкаешься на стены,
Забываешь сгоряча,
Что за ними спит
Пространство
В форме чашечки цветка,
Напряжённое, как вены
Чернокрылого грача
В золотую пору странствий.
Забываешь обо всём,
Кроме собственного тела —
Тел небесных тяжелей.
Со Вселенной в голове
Спишь, прозрачно невесом,
Приземлившись неумело
В перекличку тополей,
Как обычный человек!

* * *

А та, другая, она сказала:
Ты — от рожденья, а я — сначала!
И я толкнулась, как от причала,
От этой фразы, и поплыла.
Балконы, окна, дома квартала…
Я — от рожденья, она — сначала,
С тех пор, как вынырнула из талой
Воды творения и пошла.
Вода держала стопу, как сушу.
А суши не было, только души
Внутри творенья, и Бог снаружи,
И голос свыше, как скрип весла.
На этот звук, на шипящий гравий,
В горячем пепле, в кипящей лаве
Шагнуть — и след, как алмаз в оправе
Ландшафта первого материка.
Он был — с рожденья. Она — сначала.
И на мгновенье со мной совпала.
Сиять сверхновой во мне, сверхмалой,
Как лучик солнца сквозь облака.

* * *

Когда я была китайцем,
Земля притворялась плоской.
А может быть, так и было
Тысячу лет назад.
Лаком алого цвета
Я покрывала доски.
После на них писала
Ночью под звон цикад.
Слуги дремали чутко,
Ярко горел светильник,
На горизонте стыли
Горы, как тени туч.
Я рисовала прутья
Ивы, и было жутко
Думать, что продолжает
Линии лунный луч.
Разум шептал:
«Не пытайся
Вычислить и запомнить
Этот потусторонний
Контур другой судьбы».
Но я ведь была китайцем,
И знала, что мир не стронет
Без моего рисунка
И камня с горной тропы.
Под утро, когда кончалась
Тушь в нефритовой плошке,
Я, заслонив рисунок
Шёлковым рукавом,
Смотрела,
Как жизнь осыпалась
Пеплом лунной дорожки,
И начиналась снова
Тут же, у входа в дом.

* * *

Другая речь, другая речь моя.
Другая я, которой я не знаю —
Ни азбуки, ни лексики. Листаю
Страницы снов, где только вязь чужая,
Враждебно заострившая края.
Другая речь, и в ней судьба моя,
Которую бессменно проживаю,
Осваивая ареал земной.
Вот Африка, а это — Антарктида.
Брожу в компании наземных видов,
И каждый, чтоб другим себя не выдать,
Губами вьет привычной речи строй.
А ночью речью говорит иной,
Отсвечивая словом, как звездой.
И освещает землю звуков рой
И постепенно начинаешь видеть
И понимать, кто говорит с тобой.
Иная речь.

* * *

И сказал Бог Ною:
сделай себе ковчег!
И сказал мне: Люда!
Не прозевай Арарат!
С твоей рассеянностью
это возможный вариант.
Когда на водной глади —
ни островка
и не за что зацепиться взглядом,
возможен гипноз.
Будь осторожна пока.
Пока прибывает вода —
плыви и не бойся,
я рядом.
Не приставай к миражам.
Не приставай к мудрецам,
требуя доказать
точность маршрута, Люда!
Ной ковчег не купил.
Его он построил сам.
И за тебя судьбу
Ной конопатить не будет.
Проблема, конечно, есть.
И нужно её решать.
Ковчег — это дело,
но не будешь же плавать вечно!
Люда, строй Арарат!
Сможешь к себе пристать —
тогда на вершину мир
спустится, быстротечный.
Переночует, уйдёт
стайками облаков.
Стой и не унывай!
Склоны любви, скрижали…
Каждый себе Синай!
Каждый рожденьем слов
Бога рождает вновь
на пике своей печали.

* * *

За тишиной межзвучье безоружно.
Над тем, что нужно, можно покружить.
Ты знаешь, что нельзя, а я не знаю.
Расставила слова не так, как надо.
Ответила на звук — кому не стоит.
Из чувств своих последнее, шестое,
Взрастила где-то за оградой сада.
Все остальные пять растут в саду
На общей грядке. А оно, шестое,
На первый взгляд, как и стихи, простое
Соцветье, не похоже на звезду.
Качается совместно с лопухами.
Но ходят мимо, не имея тел,
Каким-то способом невероятным,
Внезапные, как точечный массаж,
Любители селиться абы где.
Взлетают, возвращаются обратно,
Амброзию не пьют из полных чаш,
Доверчиво резвятся на природе,
Случайно не попавшей в западню.
Я выращу в саду и в огороде
Шестого чувства спелую родню,
Попробуйте. Ответят — вкус не наш,
Оделась в тело ты не по погоде
Во времени. А можно быть везде,
За тишиной межзвучья, в холод лютый
Без отопленья продолжая жить,
Из почвы вырывая только строчки.
На остальное не хватает сил.
Завидую тому, кто всё скосил,
Расставил верно запятые, точки,
Доволен урожаем и собой.
Шестое чувство — это зверобой.
Сожмёшь в ладони острые листочки —
За миг изрежет линию судьбы,
А после сам же вылечит. И быть
Захочется в своём тяжёлом теле,
В нелепом быте с грубостью словес,
С не лучшей кармой, с ветром в голове,
С намеком пульса где-то еле-еле,
С цветком дурацким в ласковой траве.

* * *

Это я. Во мне ещё плывет
В поисках Америки улыбка
Губ твоих.
И боль ведёт отсчёт
Слов, неосторожных, как ошибка.
В самом главном, в том, что не умрёт
Вместе с нами, в том, что, будто скрипка
Нам «Люблю» и мертвым напоёт,
Отбивая с губ усталых лёд
Жалящим смычком, от крови липким.
А пока ещё дыханье льнёт
К ним, когда-то осторожно зыбким
В общем, неуверенном тепле.
Сколько хочешь мучайся, болей,
Обвиняй себя или кого-то,
Осушая море в два глотка —
Не услышишь ни единой ноты,
Опознав её наверняка,
Не коснёшься как струна смычка
В общем изумлении полёта,
Уводящего за облака,
Обрывающего мачты, шкоты,
Мысли и разлуки на века.
Это я, поющая пока
Одиночество на ноте сотой
Всхлипов телефонного звонка.

* * *

Мне мой любимый уже не снится.
Сны это то, что осталось за
врезкой созвездий в полночь.
Ресницы
я обжигаю, закрыв глаза
и в темноте облачаясь в чистый,
белый,
как чей-то больничный халат,
холод разлуки.
Лечу лучистый,
бывший когда-то
счастливым взгляд.
По коридорам дверей
с номерами
в память больную
врезанных дат,
кафельный пол
измеряю шагами —
каждый квадрат
до больничных палат
дней
со стенами без украшений,
дней со стенаньями
поздних звонков.
Холод больничный,
грузные тени
медперсонала.
Мысли без слов.

* * *

Эта тихая зимняя улица,
Параллельная всем проспектам,
Магистралям, шоссе, переулкам,
Перекресткам и площадям.
Этот дом на ней, номер осень,
И подъезд жилой, номер вечер,
И квартира в нём номер встреча,
И на стёклах капли дождя.
Оставайся на этой улице,
Если хочешь — по всем проспектам,
Магистралям, шоссе, переулкам,
Перекресткам и площадям.
Я уйду от этого дома
Номер осень, уйду от подъезда
Номер вечер,
От всех знакомых
Слов твоих —
Мне ответить нечем
Даже десять лет погодя.
Но шагая от дома к дому,
От подъезда и до подъезда,
По проспектам и магистралям,
Площадям, переулкам, мостам,
Я опять возвращаюсь к фантому,
Где открылся за день до отъезда
Мир, подобно дверному проёму,
Как всегда, равнодушный к деталям,
Всё расставивший по местам.

* * *

Изменить
шагами абрис тротуара.
Будто нить,
выдернуть маршрут из шва квартала.
Распороть
свод по горизонту взглядом шалым
и уплыть
ввысь, чтоб не мешала
ожиданью плоть.
Вычислить по номерам машинным
код дорог.
Щурить, глядя в очи светофора,
третий глаз.
Морщиться, глотая запах шинный,
летний смог,
аромат вершинный
оставляя про запас.
Город,
городящий друг на друга этажи,
волей проживающих под крышами
жильцов,
свет квадратит окнами.
И более чем жить,
хочется из прожитого
выйти на крыльцо.

* * *

Юлии Синельниковой

Холодная ирония стекла.
Твой профиль с отражением в разлуке.
Простой оконной рамы два крыла,
Просветы обменявшие на звуки.
Прижмёшься лбом к стеклу.
Затвором — щёлк.
И форточка — как выстрел из квартиры.
И звук такой, как будто треснул шёлк,
И разошлись края, открыв полмира.
Ты половиной той, где стол, кровать,
Где воздух жарким шёпотом надышан,
Вполне доволен. И не сосчитать
Всех преимуществ вечности над крышей.
Другая половина мира ждёт.
Соединиться и совпасть желая
С пространством, где судьба ведёт отсчёт
Минутам, позолоченным у края.
По-человечески могу понять
Тех, кто лелеет узкий промежуток
Семейной спальни, где цветёт кровать
Пододеяльником из незабудок.
Для них рождает время каждый миг.
Непобедимы на пространстве этом
Они не отрекутся от своих,
Их не смутят все форточки на свете.
Они в пространство этих чёрных дыр
Не упадут ни взглядом, ни желаньем
И не позволят совместить свой мир
С безумным заоконным мирозданьем.
Они не разлетятся вихрем дел,
Не раздадут накопленного разом,
Не соскребут спиной со стенок мел,
Упрямо пробираясь вверх по лазам.
Они… Да что о них! Земной поклон
Им, подпирающим планету стулом,
Где смело размещаются вдвоём.
Им повезло! Не то, что нам, сутулым,
Усталым и больным от сквозняков
С той стороны, где место половины
Второй, однажды сотканной из снов,
Случайных, горьких, будто сок калины.
На нас Земля не держится давно.
Она от наших пламенных усилий
Скорей сорвётся и пойдёт на дно
Галактики, чтоб там её отмыли,
И вынырнет, когда мы позовём
На помощь. А куда же ей деваться.
Она — единственный надёжный дом.
Всё остальное — смена декораций.
Мы не прижмём к чужой щеке висок —
Зачем делиться болью застарелой.
Мы лучше полоснём наискосок,
Как самураи, временем по телу.
Смотрите — там, где прочие хранят
У сердца драгоценные приметы,
У нас бессонниц вечный снегопад,
Невысказанных слов и тем неспетых.
Их не свести в продуманный узор,
Да и зачем! Ведь мы судьбу не строим.
Мы лучше из бессонницы во двор,
Отдёрнув шторы, форточку откроем.
Ворвётся в спальню воздуха струя.
И два крыла оконного просвета,
Печаль углами острыми кроя,
Из одиночки сделают поэта.
И совместит он мир без лишних слов
По линии растрескавшейся краски,
И темень одиноких вечеров
Осыплется осколками замазки.

* * *

Я по-детски глупею, вдохнув звездорода.
Мне кричит — «Осторожно!» — людская природа.
Ведь вдохнув это просо молекул снаружи,
Обжигаешь не горло, не легкие — душу.
Так вдохнешь, и обратно, и, выдохнув строчки,
Уменьшаясь стократно, доходишь до точки,
Потерявшей значение родинки, метки.
Не прижги меня, Боже, стирая пометки!

* * *

Иосифу Бродскому

Портрет на первой странице.
Всё отражают лица.
Но глубже лица взглядом
В книгу, в пробелы речи,
Падаешь, будто птица.
Буквы, как залп картечи,
И первый слог камнепадом.
Так, между двух извилин,
В предгорье, где разум бессилен,
Взглядом меряешь склоны,
Считаешь уступы точек,
Едва заметные кроны.
Решаешь идти смущенно,
Выше, без проволочек.
Шаг — и тропа открыта.
Сбиваешь дыханье ритма,
Того, кто ушел так рано.
Выскочил на конечной,
Умер от боли сердечной.
Краями страницы рваной,
Острыми, будто бритва,
Вычертив путь свой млечный.
Кто я, и что я значу
В его прощальном пейзаже
На континенте страничном,
Где, позабыв о личном,
Просто стою и плачу,
Не утираясь даже.
С тем, что он обозначил,
Не совпадая обличьем,
Акт соприкосновенья
Гения и мгновенья.
В рифму любая проза,
Сказанная случайно.
Изморозь без мороза,
Стёкол узор венчальный.
Бабочки слов, стрекозы
Над ручейком, строенья
В звездах окон, движенье
Транспорта, семафоры
Нервной системы, горы,
Пики для восхожденья.
Там ли он, здесь ли, выше —
Вряд ли, пытаясь вышить
Строчку его за строчкой
На черной канве полночной
Ломаю иголки, нитки
Рву, головой о гранитный
Выступ тома в обложке
Бьюсь, и луна в ладошке
Рамы подносит блики.
Все отражают лики:
Мысли, надежды — даже
Если они в пейзаже,
Выдуманном случайно.
Вырублены в граните
Скальной киркой великана,
Влёт, на породе страничной,
И каждому скульптор лично
Сказал, что всё без обмана.
Постой лишь в позе античной,
На полке, теряясь в быте
Живых, рифмующих строчки
Только губами поэта,
Взявшего у предмета
Лишь форму его оболочки.

* * *

Эдуарду Холодному

Входит в этот мир углом
Мир другой, как в переулок
Невысотный входит дом
Проживанья твоего.
Ты творишь из ничего
Шорох шторы, контур стула,
Потому что невесом
В мире том
Листок бумажный
И привычный алфавит,
Неподъёмный в мире этом,
Как стотонный монолит,
Заполняющий просветы
Чёрной лестницы винтажной,
На которой так сквозит,
Вызывая дрожь, пока
Не сомкнутся слов спирали
Под давленьем общих фраз.
Неба ветреный каркас,
Кучевые облака
В форме клавишей рояля,
Обгоревшие слегка.
Тянется светило к ним
Пальцами протуберанцев:
Прикоснётся — будет звук,
Музыка в одно касанье.
А пока — твоё дыханье
В комнате.
И сердца стук.

ДАНИИЛ

Встретила бессмертного.
Стоял на остановке.
Ждал маршрутку — видимо
Захотел домой.
Может, перепутал
Город, век и год,
Ёжился неловко
Непопутчик мой.
В прошлом был недолго —
Долго в настоящем.
Подустал в бездушном
Городе дышать.
Позабыл о главном —
Быть,
Кружил летяще
Взглядом по балконам,
Крышам, гаражам.
Разъезжались люди
По домам, работам,
Разлетались искры
Фар и фонарей.
Я шептала:
«Будем, будем,
Ну чего там».
Подошла маршрутка,
Он уехал в ней.
В будущее, дальше,
И маршрут с изнанки
Кажется конечным,
Не являясь им
В городе не нашем.
В нашем — на стоянке
Пыльная маршрутка.
На сиденье нимб.

ГАЛИНА

Он не здесь. Постой у окна.
Это пристань для всех крылатых.
Можно просто смотреть. Потом
Полетаешь на крыльях сна
Над пейзажем, где листья-даты
Кружат в вальсе, как ты когда-то
Прижимаясь к плечу плечом.
Прилипают к стеклу, целуя
Губы талого отраженья.
Отрываются, исчезают
Приближаются.
И опять
Вовлекают тебя, былую,
В это нынешнее круженье.
И сегодняшнюю, такую,
Приглашают вернуться вспять.
Вечер лоджию, будто лодку,
Прибивают к берегу дома.
Золотые на шторах листья
В складках прячутся —
Не весна.
Поправляет Даня пилотку,
Улетая с аэродрома.
Боже, дай ему приземлиться
Там,
Где ты стоишь у окна.

* * *

Людмиле Олехнович

Настоящих красавиц
Не хвалят подруги.
А мужья и любовники
Ищут попроще,
Чтобы жить, как другие,
Любить за заслуги
Добрых женщин,
Похожих, как листики
В роще.
Настоящей красавице
Может быть плохо,
Очень больно,
И все утешенья
Излишни.
Но она отпускает
Любимых без вздоха,
Потому что с рожденья
Любима Всевышним.

БОРИСУ ВОЛЬФСОНУ

Ну что же мне делать с размером стиха,
рифмованных строчек всесильным диктатом?
Свободно их сам сочиняю? Куда там!
Я даже не пахарь, скорее — соха.

Б. Вольфсон

1

Боря! На полюсе — лёд, знаешь сам.
Лёд — подо льдом. А под ним — тоже лёд.
Если, забыв о тепле, кочевать к полюсам,
Жизнь раскатает дорожку — и скажет: вперёд!
А доберёшься, на самом верху постоишь,
Воздух с кристаллами снежными шумно вдохнёшь,
Выдохнешь звуки в слова, до последнего, — тишь.
И не согреешься в ней, не посеешь её, не пожнёшь.
Эта миграция более птицам подстать.
Гнёзда из вьюги не вьют, но выводят птенцов.
Нам же, поэтам, подлёдную почву пахать,
Не замечая осколков, летящих в лицо.
Льда километры бетонны, но в рифму — труха.
В речь возвращаются хриплые звуки сквозь лёд.
Если стеклянную стынь рассекает соха —
Слово растёт.

2

С точки зрения волновой теории
Волны тут же становятся сушей,
Прикасаясь к её территории.
Слышен ветра гудок пастуший,
Можно строить заборы, фактории —
Не спешите. Соприкасаясь морем,
Берег течёт волнами
С точки зрения той же теории,
Подчиняясь законам динамики
Озадаченной акватории.
Так играть на струне волнореза
Может только создатель физики,
Приземлившийся на планету
Сверхнеоновым роем фотонов,
Звёздной зыбью по парапету —
Созидатель вещих коллизий.
Я имею в виду не Ньютона.

РАССВЕТ НА ПУШКИНСКОЙ

Я возвращаюсь в город, не домой.
Мой дом — немой теперь, как стенд в музее.
На Невский возвращаюсь, над рекой
Закат строкой последней пламенеет.
Рукой в перчатке теплых сквозняков,
Из нынешних моих проникновений,
Поглаживаю завязь лепестков,
Чугун решётки цвета облаков.
При нынешней походке до мостов
Мне пять шагов. Когда летать умеешь,
Тогда летишь, как ритм, сквозь арки слов,
Прозванивая их наперечёт,
Постукивая каждое на память.
Я возвращаюсь, и река речёт
О вечном — рябью с поздними лучами.
Перевожу на русский — звук печёт.
Моим губам, отвыкшим от дыханья,
Сказавшим всё и всем, сколовшим лёд
Сопротивленья с лезвия желанья.
Не вытерпеть подобного глотка,
И всё же пью. Благодарю, река,
Я пью тебя, рукой сбивая пламя.
Как быстро жажду утоляет боль.
Я прохожу насквозь забытым телом
Решётки сада. Я вкушаю соль
Прощальных слёз. Я тень свою на белом
Снегу аллей, как на листке строку
Печатают, печатаю, теку
Назад рекой, во мне, как в русле, спящей,
Туда, где люди с жизнью настоящей
В обнимку спят, прижавшись к ней щекой.
Я тоже спал с надеждой, как с женой.
Я в спальню приводил её, нагую.
Я сочетался с ней с избытком сил.
Я не умел иначе. Я любил
И душу времени, и плоть живую.
Я извлекал из этой плоти звук
Проникновеньем в самое начало
Отсчёта времени. Оно мне отвечало
Взаимностью, натягивая лук
Своих часов. Нацелив стрелки в даты,
Оно по ним стреляло с циферблата,
Навек судьбу прибив к календарю.
Последней датой я благодарю
Своих врагов, за пропуск из заката
Последних дней, которыми горю.
Холодный мрамор монументов грея,
Я шёл навстречу смерти, холодея
Под шубой кожей влажной, как в момент
Соития. Что может монумент,
Копирующий позы без движенья,
Что может, придавивший постамент
Ботинком мрамор? Защитить от тленья
Меня? Но я не тлею, я горю,
Сорвав громоотводов заземленье.
Сейчас случится светопреставленье.
Вы видели на Пушкинской зарю?
Я возвращаюсь.

* * *

Я имею право на ошибку.
На одну и ту же, много раз.
На свою дурацкую улыбку
Под прицелом искушённых глаз.
Я имею право на заминку,
На живую сбивчивую речь,
На любую малую слезинку,
На излом своих усталых плеч.
На любви порывистые вздохи,
На кураж, насмешки, эпатаж,
На небрежный выход из эпохи
Через время, на другой этаж.
Я имею право быть ранимой,
Глупой, жалкой и по-женски злой,
И, конечно, кем-нибудь любимой,
Ни за что, а так, само собой.
На души неровное вращенье,
Ветреное, рваное, как снег,
Радостное кровообращенье,
Не моё, а общее для всех.
Если муза выбирает тему,
Далеко, за тридевять морей,
Задевая нервную систему,
На закат натянутых ветвей,
Я могу без крыльев плыть над ними,
Прозревая радостно во сне
От того, что кто-то шепчет имя.
Не моё, чужое шепчет имя,
И горит от счастья, как в огне.

Я ДЕВОЧКА РОСТОВСКАЯ

* * *

Я выросла на улице Суворова,
И это повлияло на судьбу.
И там, где люди правильного норова
Сдают назад — вступаю я в борьбу.
На сантиметр от сердца свищут пули
Обидных слов. Я тоже не молчу.
Вперед бросаюсь, словно подтолкнули,
Похлопав панибратски по плечу.
И поднимается температура,
И кровь вскипает, будто не моя.
И я шепчу азартно: «Пуля — дура!».
А кто-то думает, что дура — я.

* * *

Шпана гуляла за воротами
Двора — обычные дела.
И, удивляя поворотами,
Родная улица плыла.
А в Первомайском расцветали
Каштаны с небом на плечах.
На Богатяновском стояли
Компании на всех углах.
Они толкались, будто сослепу,
Встречая новую гурьбу.
А брат Серёга пил без просыпу,
Прогуливал свою судьбу.
И я глядела, несмышлёная,
Как он, худея на глазах,
Запоем пьет вино креплёное,
Свой смертный запивая страх.
Я линзы строила очкариком
Из книжек, купленных отцом.
А управдом светил фонариком
Серёге в мертвое лицо.
И страшно мне, что боль отцовскую
Я не смогла зарифмовать.
А я ведь девочка ростовская,
Меня не просто испугать.
Теперь топчусь я за воротами,
А брат давно ушел домой.
За судьбы наши с наворотами
Он выпил с собственной судьбой.

* * *

Говорят, что дворники в Ростове
Пылью красят тротуары, не метут.
Говорят, карнизы хмурят брови,
Если солнце облака крадут.
Потому что улицы без света,
Все равно, что Дон без рыбака.
Потому что у прохожих лето
Отбирать не вправе облака.
Летом на Садовой веселее —
Не одна иду по мостовой.
Все мои бредовые идеи,
Прошлые ошибки — всё со мной.
Годы жизни, трудные моменты…
Но мужчин ростовских лучше — нет!
Не заглядывая в документы,
Мне сигналят, проезжая, вслед.
Как могу, скопив секунд наличность,
Повредиться телом и умом,
Если я прописана как личность
С дня рожденья в городе моём!

* * *

На Крепостном сегодня новый день.
Не просто день — Девятое, Победа.
В букетах увивается сирень
Вокруг тюльпанов розового цвета.
Надела тётя Шура ордена.
Волнуется она, и я волнуюсь.
Она стоит прямая, как струна,
На тротуаре. Рядом я, сутулясь.
Мне — двадцать. Ей уже — под шестьдесят.
Но вот не я сегодня королева.
В строю курсанты на нее косят,
На несколько шагов сбиваясь с левой.
На несколько секунд сбивая ритм —
С восьмидесятого на сорок пятый.
И где-то слева у меня горит,
Там, где горело у неё когда-то.

* * *

По Садовой свободно плывёт
Первоцвет уходящего лета.
Улыбается мне пешеход,
Обойти не сумевший поэта.
Вьется день в тупике облаков.
Если спросят — а где же свобода?
Я отвечу: свобода — Ростов,
Что цветёт в каждом времени года!
Как копирует он звездопад,
Выстилающий улицы эти,
Начиная осенний парад
Прожигающих небо соцветий!
Каждый листик готова поднять
И очистить от каждой соринки,
И любою торговку обнять
На Центральном Ростовском рынке!

* * *

Тётя Рая что-то шьёт.
Нет, перешивает.
Дядя тоже не сидит,
У него дела.
Тётя Шура пиво пьёт,
Рыбкой заедает.
Между этих двух огней
Я и расцвела.
Дядя если и корил,
То вполне цензурно.
Тёте Шуре — не скажи
Слова поперёк.
Если выпила — пошлёт.
Говорить культурно
Я училась у него,
И наоборот.
Но как стала говорить —
Сразу удивилась:
Пели русские слова
На еврейский лад,
А еврейские — на наш.
Бабушка сердилась:
«У ребёнка в голове
Полный невпопад!».
Но не этим и не тем
Я не угодила:
Жизнь весёлая была,
Все учили жить.
Русская родня пила,
Еврейская — копила,
Но не научилась я
Ни копить, ни пить —
Только строчки сочетать,
Рифму подбирая.
Боже, как я вас люблю,
Мёртвых и живых!
Научилась я прощать.
Спите, тётя Рая!
Тётя Шура, пригуби
За родных своих!

* * *

Насочиняла я себе, насочиняла.
Насобирала по судьбе, насобирала
Таких весёлых слов и дел,
И знатных связей,
Что вылетаешь за предел,
Полой по грязи.
Ах, как желала я того,
Сего и больше!
Ах, как любила одного
Всю жизнь и дольше!
Как жалко тыкалась впотьмах,
Круша волокна.
А свет дрожал на волосах,
Ломился в окна.
Кружил и чалил, как фрегат,
К глазам, ресницам.
Лучил нерасторопный взгляд,
Скользил по лицам.
Врывался в форточку
И — хрясь! —
Рвалась рутина.
И жизнь выписывала вязь,
Цвела картинно.
И напирала на зрачки,
Всем спектром страсти.
Кричала мне — надень очки,
Ведь это счастье!
Ну разве можно быть такой
Как ты, растяпой!
И грозно топала ногой,
Манила шляпой:
Давай сюда, за поворот,
За мной, по кочкам,
Не сомневайся, боль пройдёт,
Я знаю точно.
И я любила, я пила
Её посулы.
Беспечно верила, плыла
За ней, тонула.
Там, где всем людям без затей
Лишь до лодыжек,
Мне до подмышек, до бровей,
И даже выше.
Плыла, выплёвывая грязь,
И выбиралась,
Бежала вслед за ней, рвалась,
И в дверь стучалась.
А жизнь дразнила, на пролёт,
Поднявшись выше:
Стучи, вдруг кто-то отопрёт,
Авось услышит!
Смеялась, свесившись за край,
Трясла кудрями:
Стучи, стучи, не отступай,
Бей кулаками.
Пусть трещины даёт карниз,
Паркет с фасадом,
Стучи, не опускайся вниз!
Не дрейфь, я рядом!

* * *

Меня — в кавычки? Твёрдым почерком?
И после строчки — тишина?
Качусь я ниже, бьюсь я копчиком,
О то, что не имеет дна.
Ни шагу дальше! Дальше — выстригут
Слова из темени — и в нишу.
Я не могу, где стерегут,
Я убегу, ведь там не пишут.
И бьюсь я до изнеможения,
И — открывается кавычка!
Бороться после поражения —
Моя ростовская привычка.

СТАРЫЙ ДВОР

Никогда не забуду
свой старенький двор,
развалюху —
ту хибару,
в которой впервые увидела свет.
Папу с мамой в беседке
и бабушку,
но не старуху,
а красавицу бабушку,
сколько б ей ни было лет.
Папа был не бандит, но крутой,
на груди — две наколки,
и пудовый кулак,
и улыбка —
как ясный восход.
В то тяжёлое время
он нам приносил с барахолки —
маме
платья и бусы,
а мне —
с колбасой бутерброд.
Отвечая презреньем
по фене любому жадобе,
не успев получить,
он раздаривал душу свою.
За накрытым столом
королём
был он в жалкой трущобе,
и любил погулять.
И должно быть, гуляет
в раю.
Ну, а мама —
все знают —
сияла, как солнечный лучик.
Под густыми ресницами
счастье могла ворожить.
Сколько лет прожила,
но ни разу не встретила лучше.
Кое-что я взяла.
Только чуда
нельзя повторить.
Помню тёток
веселых своих.
К счастью, две еще живы.
Ножки стройные,
талии тонкие
в семьдесят лет.
Мужиков не нашли,
да и денег больших не нажили,
но гуляют под ручку —
и мальчики смотрят им вслед.
Помню братьев двоюродных,
Моховых —
Женю, Сережу.
Ничего не боялись.
Не дожили до тридцати…
Как он уходили…
Не верится, Господи Боже,
что нельзя их догнать
и за руку домой привести.
Двор казался большим —
детство меряет собственной меркой.
В палисаде цветы,
полосатые трутни гудят.
Мы ловили их вместе
с дружком закадычным,
Валеркой,
он, наверное, помнит
обшарпанный тот палисад.
Обходил дядя Митя
наш двор
с покалеченной тачкой,
собирал,
всё, что можно
с земли без базара собрать.
Я сидела на ней,
целовалась с дворовой собачкой,
рифмовала слова.
Я ещё не умела
писать.

Каждый жил, как умел.
И с соседом делился моментом.
Дружно тех не любили,
кто тень наводил на плетень.
На втором этаже проживающим
интеллигентам
отвечали ухмылкой
на вежливый их «Добрый день».
Их капризную Ленку
кормили родители с ложки,
лет до трех эта девочка
хлеб не умела жевать.
А меня угощали
краюхой —
съедала до крошки.
Целый день во дворе.
А домой — только мыться и спать.
За стеной две монашки
молились
и плакали тоже.
Как он забрели
в наш простой Богатяновский двор?
До сих пор не пойму.
Но я слышала:
«Господи Боже!»
с колыбельными вместе.
И верю в Него до сих пор.
В чёрных платьях,
платках до бровей,
в храм водили на Пасху.
Спать ужасно хотелось,
и сладким казался кагор,
свет в бумажных фонариках
тлел,
и небесную ласку
дарит мне до сих пор
этот взорванный вскоре
собор.
За калитку меня
не пускали.
Большие ворота
не могла я открыть —
нужно было еще подрасти.
Если выглянешь в дырочку —
видно лишь
до поворота
на Большую Садовую.
В общем —
идти и идти…
Тётя Таня, соседка —
на улицу окна квартиры —
на прохожих пускала
меня посмотреть.
Впопыхах,
мимо окон открытых её
проходило полмира.
Мне дарили конфеты
и семечки в мятых кульках.
Крепдешином весёлым
цвели незнакомые тёти.
Кавалеры на танцы
подружек вели по весне.
Я кричала прохожим:
«А мама моя на работе!».
И они улыбались
девчонке
на грязном окне.
Были люди простые тогда.
И не били в литавры.
Целовались,
ругались
и брали к себе на постой.
Но когда умерла
та монашка,
из Киевской Лавры
привезли ей покров —
оказалась старуха
святой.
В воскресенье под вечер —
нарядное платье и банты.
Полыхали каштаны
огнём
в Первомайском саду.
А в беседке —
военный оркестр,
в орденах музыканты.
Не пройдёшь по аллее.
И плавают рыбки в пруду.

Это было давно.
Мне не двадцать,
и даже не тридцать.
Этот мир
отгулял по аллеям,
допела труба.
Я сижу на окне,
вижу отблеск пожара на лицах
тех осенних каштанов,
и мне подпевает судьба.
Я потом дотянулась
до ржавой щеколды.
И мама
мне кричала:
«Людмила,
ни шагу в Клинический сад!
Там гуляет шпана!»
Но была я по-детски упряма.
Я бежала туда,
и меня приводили назад.
По гостям я любила ходить,
и родители брали.
Заплетала мне мама
косичку
и две по бокам.
Волосок к волоску —
мной гордились,
меня поощряли:
«Почитай-ка стишок».
И читала я пьяным гостям.
Гости радостно хлопали,
радостно пили и ели,
я гордилась собой,
и дочуркой гордилась родня.
А когда добиралась
на папе верхом
до постели —
засыпала без снов.
Сны еще не пугали меня.
Под окном до утра
воевали охрипшие кошки.
В виноградной беседке
соседи сидели рядком.
Говорили «за жизнь»,
и в тарелки с вареной картошкой
проливали из рюмок,
братаясь
за общим столом.
Я сквозь сладкий свой сон
в эти грозные споры вникала.
Узнавала
из жарких застольных бесед,
что почём.
Просыпалась
от криков и ссор.
Одеяло сползало.
Укрывал
тот, кто ближе сидел,
оделяя теплом.
Ненадолго уснула…
Проснулась в отдельной квартире,
на шикарной кровати.
Никто не шумит
за окном.
Тишина и покой.
Знать, соседи доели, допили,
попрощались
навеки.
Лишь звезды дрожат над двором.
И на круглые эти кассеты
записано чудо.
Кинофильм,
где все живы,
сеанс начинается
в семь.
Дядя Валя, механик,
на месте, и машет мне:
«Люда!
Заходи и садись!».
Только Люда ушла насовсем.
Дядя Валя с усмешкой
хорошую крутит картину.
Папа с мамой смеются.
И бабушка — в первом ряду,
в новом штапельном платье.
И рядом с ней крёстная, Нина…
Никого пригласить не забыли.
И все на виду.

ПЕРЕВОДЫ

ПОДАРИ МНЕ КРЫЛЬЯ

Чермен АЙЛАРОВ,
Северная Осетия-Алания, Владикавказ.
С осетинского.

Мне встретился мой ангел, мой хранитель,
И улыбнулся: «Здравствуй, сочинитель,
Рифмующий с часами пыль минут.
Чем одарить тебя за тяжкий труд?
За труд огромный — за огранку слова?
Я подарю тебе коня лихого,
Машину быстроходную, дворец,
Чего желаешь, быстрых слов творец?
Любимец мой, в оправу золотую
Вложу твою судьбу, и отшлифую,
Тебя согрею у ее огня.
Скажи, чего желаешь от меня?».
Но я молчал, земное забывая,
В присутствии посланника из Рая.
И он опять спросил меня, любя.
И я сказал: «Есть крылья у тебя!
Стирая пыль стареющего мира,
Дотронься же до моего фандыра,
И крылья песне дай, чтоб мог парить.
Тогда и после смерти буду жить!».

В ГОСТЯХ У ГОРЦЕВ

Чермен АЙЛАРОВ,
Северная Осетия-Алания, Владикавказ.
С осетинского.

Не приставайте ко мне с вином!
Я пьян красотой ущелья!
Налейте в рог охлажденного сном
Сладкого лунного зелья.
Сами пейте — кровь горяча! —
Напиток цвета агата.
А я — осетинской ночи свеча,
Зажженная от заката.
И не разбавить чачей огня
Души моей возгоревшей,
Лучше, друзья, угостите меня
Гроздью, до звона созревшей.
Сон не идет, да и как усну —
Рокотом речки горной
Стихи закружили. Иду ко дну
Ласковой ночи черной.
Они как летящей стаи пунктир,
Слово за словом, клином
Рвутся на свет, окликая мир
Голосом журавлиным.
На самой первой странице вдруг
Моя приземлится стая.
Не приставай же с вином, мой друг,
Я пьян, эти строки слагая.
Змием зеленым не соблазняй
Задумчивого поэта.
«Слезу Чермена» себе наливай,
А мне — только лунного света.

* * *

Божидар МАРКУШ,
Республика Черногория, Подгорица.
С черногорского.

В этом мире, где звук
Только эхо души,
Ты, услышав мой стук,
Открывать не спеши.
Окружён я собой,
Будто остров — водой.
Как Вселенной — Земля,
Окружён я тобой.
Не искал идеал
Я среди суеты.
И никто мне не стал
В мире ближе, чем ты.
Озарённый во мраке,
Тебя на свету
Я встречаю в себе,
Как саму чистоту.
Ослеплённый на время
Чужой темнотой,
Я теряю тебя
Во Вселенной пустой.
Где ни звёзд, ни планет —
Только памяти взвесь
И меня больше нет,
Только ты — даже здесь,
Где дыхание вьют,
Как круги по воде.
Не познав, узнаю:
Ты — вокруг, и нигде.

* * *

Сусанна ОГАННИСЯН,
Республика Армения, Ереван.
С армянского.

Я плачу. Как минутами, часами
Испорченное время плачет в пламя
Свечей, освобождая храм от стен.
Молящиеся скорбно ждут снаружи,
Развалины творений обнаружив.
Но через век их восстановят те,
Кто сокрушит и новые творенья,
Молясь и ненавидя разрушенье.

КАМЕННАЯ БУКВА

Сусанна ОГАННИСЯН,
Республика Армения, Ереван.
С армянского.

Как точит капелька гранит
И клинопись ее на камне
Послание воды хранит,
На каменных губах тогда мне
Ты начертал меня саму
Словами, лучшими на свете.
И каменные буквы эти
Я не открою никому.

РАЗЛУКА

Сусанна ОГАННИСЯН,
Республика Армения, Ереван.
С армянского.

Разлука. Исправляю время дня
В часах настенных.
Сейчас уйду, и будешь без меня
Всегда — не с теми.
Облокотившись на плечо стены
Стоишь, считая
Удары сердца — это речь вины
Простая.
И кто бы ни смотрел в глаза твои,
Любимый, позже,
Услышать, что сердечный ритм таит,
Не сможет.
Останутся часы, чтоб дом дышал
Спиралью звука.
Не дышит. Отзвучал последний шаг.
Разлука.

* * *

Сусанна ОГАННИСЯН,
Республика Армения, Ереван.
С армянского.

Единственная ночь,
Единственная жизнь,
Рождение и смерть,
Венчание любви.
Нет эха, чтоб за ним
По памяти кружить
И в ужасе шептать:
«Эй, кто там, отзовись!»
На донышке души
Пока еще темно.
Единственная жизнь,
Единственная ночь.

ЦВЕТЫ

Сусанна ОГАННИСЯН,
Республика Армения, Ереван.
С армянского.

По течению Евфрата
Вместе с летними волнами
Тихо плаваю без лодки,
Собираю лепестки
Голубых фиалок ранних,
Утонувших без возврата,
Души девичьи и солнце
По течению реки.

* * *

Сусанна ОГАННИСЯН,
Республика Армения, Ереван.
С армянского.

«В люблю, люблю играли»
Севак

Люби, люби, гадай по лепесткам,
Гадай по желтым лепесткам осенним.
Вот так любовь теряет имя, нам
От слов не оставляя даже тени.
Люби, люби, но видно листик тот
Был слишком часто сорван и отброшен.
Ошиблась и гадания не ждет
Любимый, только память длится дольше.
Люби, люби, сегодня сорвала
Цветок другой случайно на дороге,
Букет воспоминаний без тепла
И праздник ожидания убогий.



Тексты автора


Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.