МЕТЕЛЬЮ ТОПОЛИНОЮ В ОКНЕ

(Стихи)

Оставить комментарий

НЕ СТАЛО ДРУГА (предисловие Г. Лебедева)

Но толщу лет мой стих, конечно, не прорвёт —

он будет жить незримо, невесомо,

похожий на задумчивого сома,

что под корягой в омуте живёт.

Як вам явлюсь — не памятником, не

мемориальной бронзовой табличкой —

тягучей журавлиной перекличкой,

метелью тополиною в окне…

Поэзия — жестокое и страшное для настоящего таланта дело. Как же надо было быть вросшим в её стихию, чтобы за несколько часов до того, как случилось непоправимое, преодолевая боль и ужас предчувствуемого конца, не в крике, не в призывах о невозможной уже помощи, а так — в прозрачных строчках! — выразить последнее. И выразить ясно, не потеряв всегдашнего ироничного отношения к себе самому, не побоявшись перефразировать известные слова гениального поэта, с потрясающим тактом уравновесив их щемящими и приземлёнными образами.

Самому себе написать эпитафию!

Конечно же, Георгий знал негласный поэтический закон — не пиши о своей смерти! Знал, что поэзия сродни ведовству, что она может выстраивать будущее. Но переступил этот запрет. Наверное, не считал уже нужным соблюдать его — видел в лицо приблизившуюся к нему вплотную вечность.

Это была его воля. Это было его право…

На его рукописях в издательствах писали: «Пока я здесь главный редактор, Булатов у нас печататься не будет». Заведующий отделом поэзии регионального журнала, отбирая стихи для публикации, раскладывал их в две стопочки: «Вот эти напечатаем, а эти — когда-нибудь… может быть…» И на вопрос Георгия: «Почему?» — отвечал: «Потому что это очень хорошие стихи».

А он не был ни диссидентом, ни выдающим себя за такового. Он просто был НАСТОЯЩИМ.

А быть настоящим во время назначаемых авторитетов и утверждённых обкомом КПСС классиков было очень и очень чревато. Каждый настоящий грозил жирующим бездарям потерей тиражей и нарушением определённой очерёдности выхода их никчёмных книг…

Но как можно было замолчать результаты обсуждения произведений Георгия Булатова на поэтическом семинаре в начале 80-х? Об этом говорили не только любители поэзии — об этом сообщала даже официальная пресса. Он потряс своими стихами всех — словно в затхлый склеп ворвался свежий ветер.

Правление тогдашней писательской организации вынуждено было согласиться на выпуск первой книги поэта. Решение принималось через «не хочу».

Но появления на свет малюсенького — в четверть листа — сборничка «Главный полустанок» пришлось ждать целых пять лет.

…Дружба началась после этого общего для нас семинара. И никак мне не отделить себя от него. Никак нельзя, говоря о нём, не говорить что-то и о себе — почти двадцать лет мы так и шагали и по поэтической дорожке, и просто по жизни бок о бок. Моя книга — его книга. Его крупная публикация — моя большая подборка. Его сборник — мой сборник. Я уже к тому времени пять лет как не брал в рот спиртного, он бросил пить горькую тоже. Годы нашего общения были кристально трезвыми. И только мы с ним знали, как это нечеловечески трудно — вытянуть самого себя из чёрного, запойного пьянства! Не дай Бог никому такого!

Теперь — всё! Отпели моего собрата и по перу, и по жизни в кладбищенской часовне. По сердцу отстучали вгоняющие гвозди молотки могильщиков. Глухо троекратно ударилась земля о гроб, уже опущенный в глубокую могилу.

Тропинка осталась, но теперь я на ней одинокий странник.

Идти мне по ней в печали и вспоминать, вспоминать! Его низкий глуховатый голос. Его милую манеру высокого человека сутулиться. Привычку в минуты раздумий теребить некрасовскую бородку. Желтизну кончиков длинных пальцев от вечного сигаретного дыма. Его мягкость, которая никогда не мешала ему, пускай и в деликатнейшей форме, высказать самое суровое и нелицеприятное, если это касалось поэзии. Его умение понять и простить чисто житейские огрехи своих друзей и близких. Нашу совместную многолетнюю издательскую работу. И самые сокровенные беседы обо всём…

Остались книги. Остались наброски к чему-то новому.

Совсем на днях, сидя на скамеечке под лестницей, что ведёт на второй этаж клиники сосудистой хирургии мединститута, мы с Георгием обговаривали новый сборник, который вобрал бы в себя лучшее (на его взгляд) из написанного им. И новые стихи. Будущие стихи.

Теперь собирать эту книгу — доля близких и друзей.

Остались многочисленные почитатели его блестящих строк. Друзья и приятели — поэты и прозаики, которых он понимал, очень ценил и уважал. Остались дети — их он любил безумно. Осталась верная подруга — обожаемая им жена Валя. Горе их безмерно…

Осталась боготворимая им Россия, ради которой он творил и за которую болело его большое работавшее на износ сердце.

Ночь, бессонница. Дай закурить, человек.

Не беги, не пугайся меня по привычке.

Что случилось? Да просто закончился век.

Я забыл в нём свои сигареты и спички…

Это тоже — из самого последнего.

Ты не только сигареты забыл в прошлом веке, Жорка! Ты бросил в самом начале нового тысячелетия осиротевших нас.

…В сердце моём — пустота. Не стало друга. Задушевного друга.

Гарри ЛЕБЕДЕВ

«Ростов официальный», № 4 (319), 31 января2001 г.




Комментарии — 0

Добавить комментарий


Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.