ГОЛОСА, КОТОРЫЕ НЕ ОТЗВУЧАЛИ

(Воспоминания, размышления, эссе)

НЕЗАБЫВАЕМЫЕ ВСТРЕЧИ

Оставить комментарий

ТЕЛЕФОННЫЙ РАЗГОВОР С НИКОЛАЕМ ДОРИЗО

— Звоните в любое время, — сказал в телефонную трубку приятный женский голос. Принадлежал он Вере Георгиевне Вольской, жене Николая Константиновича, бывшей приме Московского театра оперетты, по словам тех, кто её видел, — женщине редкой красоты. — Мы ложимся спать поздно, а Николай Константинович будет к часам десяти.

Узнав, что Доризо завтра уезжает на дачу в Переделкино, я решил всё-таки дозвониться.

Ровно в десять до меня донёсся приглушённо-постаревший голос:

— Я слушаю…

Объясняю, что я — Барсуков Эдуард, которого он знал по Ростову. Напомнил, как, приходя в редакцию областной молодёжной газеты «Комсомолец» (он некоторое время после разрыва с Геленой Великановой жил у матери в городе своей юности), неизменно говорил мне:

— Товарищ Барсуков, подымайтесь!

И мы шли бродить по ночным ростовским улицам. Сколько интересного услышал я от него, сколько было перечитано стихов. Сейчас он силился меня припомнить — немудрено: с тех пор прошло более тридцати лет. Он смутно помнил, как мы, молодые литераторы, фотографировались с ним в редакции газеты «Молот», как я дарил ему довоенный сборник со стихами ученика ростовской школы № 34 Коли Доризо, как он помогал молодому композитору Леониду Дубовику доводить до «удобоваримости» текст его новой песни.

— Меня помнят ещё в Ростове?

— Помнят, покуда поют ставшими подлинно народными песни «Огней так много золотых», «Помнишь, мама», «Давно не бывал я в Донбассе», «На тот большак, на перекрёсток», «Отчего ты мне не встретилась…», «В тихом городе вдвоём», «У нас в общежитии свадьба».

— А Толю Софронова помнят?

— Кто был близок с ним — несомненно, а «Ростов-город, Ростов-Дон» — стал эмблемой города.

— У него были неплохие песни…

Думается, стихи песен Анатолия Владимировича — лучшее из написанного им. Да ещё разве что «Поэма прощания», где присущая этому автору декларативность уступила место живому человеческому чувству.

Доризо интересуется, как живут его сотоварищи по перу, как сводят концы с концами в это, во многом непонятное, пореформенное время.

— Юра Яновский по-прежнему занимается кино?

— Он умер…

— Да? — огорчённо.

— Как Долинский? Так же трудно с дочерью? (Дочь Даниила Наташа тяжело психически больна). Жива ли Надя Карева (бывший секретарь Ростовского отделения Союза писателей)? А как Егоров, Гриценко, Сухорученко?

И так о каждом.

— А как там… такой интеллигентный армянин?

— Аршак Тер-Маркарян? — я помнил об их встречах в помещении редакции «Молот». Тогда Николай Константинович допытывался у молодого поэта, есть ли у него в роду священники (приставка «тер» у армян свидетельствует о принадлежности к священнослужителям).

— Нет, тот здесь… в «Литературной России».

Я догадался, кого он имел в виду:

— Лёня Григорьян?

— Да, да!

— А Толя Калинин?

Рассказываю то, что знаю. Говорю: человек он цельный, не спешит менять свои убеждения.

— Да, он упрямец! — соглашается Доризо.

— Пока Анатолий Вениаминович жив, меньше возможностей у ниспровергателей Шолохова, — говорю я.

— Да, — вспоминает Николай Константинович, — я очень хотел встретиться с Михаилом Александровичем. О том, что он — автор «Тихого Дона», у меня никаких сомнений не было, и нет. Когда я говорю о гениальных творениях духа, о «Войне и мире» или романах Достоевского — это для моего сознания и души. «Тихий Дон» из того же ряда высочайшей духовности. Шолохова давно следует поставить на постамент, предназначенный для корифеев отечественной словесности.

— Я, как помните, умел изображать писателей, и Виталий (Виталий Александрович Закруткин) предложил мне: «Пойдём, покажешь ему Гарнакерьяна и других. Он очень будет рад». Я побаивался: всё-таки Шолохов! — а вдруг рассердится, скажет: пришли с какими-то глупостями. Но Закруткин настоял, и я осмелился показать Михаилу Александровичу свои устные пародии. Шолохов смеялся, чутко отзывался на шутку, был внимателен ко мне и к остальным гостям. В жизни он оказался проще, чем я думал. Я его всегда помню. Вы знаете, я ведь написал песни к «Тихому Дону» — фильму Сергея Бондарчука!

Напоминаю своему собеседнику, как он, 24-летний, появлялся в Союзе писателей на Ворошиловском проспекте в окружении поклонниц… Уже тогда, будучи автором песен оперетты «Славянка», музыку к которой написал наш земляк, Семён Аркадьевич Заславский, он стал знаменит. Как сейчас вижу чёрный барашковый воротник, припорошённый снегом — девушки во все глаза смотрели на своего кумира. Я и песню помнил из той оперетты:

Ой, ты, Дон, ты наш Дон,

Ой, ты, батюшка Дон,

Заливные луга да лиманы…

— Вы знаете, — говорит Доризо, — эту песню многие слушатели считали народной и удивлялись, узнав, что у неё есть автор.

— Помнится, вы читали текст этой песни на вечере поэзии в библиотеке имени Горького. Выступали вместе с Леонидом Шемшелевичем.

— Это происходило в городской библиотеке. Шемшелевич был талантливым человеком. Вот как хорошо он писал:

И крепнет сердца напряженье,

И кровь так яростно поёт,

Что кажется: ещё мгновенье —

И вот моё сердцебиенье

В землетрясенье перейдёт!..

Николай Константинович читает целые куски из поэзии Шемшелевича. Вспоминает Гарнакерьяна.

— Ашот был очень одарённым поэтом. Его ошибка состояла в том, что он писал на русском языке. На это указывала Мариэтта Сергеевна Шагинян… «Передайте Гарнакерьяну, — кричала она по привычке, вызванной глухотой, — он делает большую ошибку, что не пишет на армянском. Теряет присущую ему самобытность армянской поэзии».

Речь заходит о современном стихотворчестве.

— Я многих сегодняшних авторов просто не понимаю, — признаётся Доризо. После пушкинской ясности разгадывать стихотворные ребусы нет никакого желания.

Он пишет прозу, эссе, задумал большой роман:

— Хочу поспорить с Костомаровым, Карамзиным…

Я благодарю его за статью в «Советской России» за 7 марта 1997 года «Что есть любовь?»:

— Вы очень хорошо прочли «Старосветских помещиков» Николая Васильевича Гоголя, сумели угадать в будничном и повседневном, за разговорами о пирожках и рыжиках, великую силу любви. Вы почувствовали, что Гоголь написал тихую, нежную, но трагическую повесть о привязанности супругов друг к другу, о жизни и смерти людей, считавшихся заурядными, а по сути дела, являющимися всё теми же Филемоном и Бавкидой — неразлучной парой старых супругов из овидиевских метаморфоз. А история из жизни, приведённая Вами, потрясла меня. Муж обнаруживает письмо умершей жены, в котором она по-деловому, обстоятельно, наказывала ему, в какую прачечную отдавать бельё, какие продукты необходимы для его диетического стола, и где ему их покупать, где платить за телефон и квартиру и даже как варить его любимый борщ.

Николай Константинович доволен, что я прочитал в газете беседу с ним. Он говорит о любви, о материнской сущности женщины.

— Я Вам сейчас прочту стихи, которые только написал, Вы будете первым слушателем.

И он читает прекрасные стихи о женщине, о высоком пламени любви.

Заходит речь о песне. Говорю о том, что песни у него — как маленькие пьесы, они сюжетны, у каждой своя коллизия. Перечисляю те, что особенно легли на душу. Доризо соглашается:

— Да, я люблю эти свои работы!

Его стихи неожиданно парадоксальны и в то же время афористичны: «Есенин только начинается, Блок вновь становится поэтом, поэзия — она читается, как будто пишется при этом», «Графоман — это труженик, это — титан, это — гений, лишённый таланта», «Запели б только безголосые, а вокалисты подпоют» и т. д.

Доризо всё больше проникается ко мне доверием.

— Пришлите вместе с книгой свою фотографию.

Обещаю.

Рассказываю о своей привязанности к творчеству Исаака Осиповича Дунаевского, о том, что написал о нём поэму. Доризо отзывается:

— Дунаевский ещё мало оценён. Вклад его в песню, музыку кино, оперетты огромен.

Спрашиваю, помнит ли он Болотина и Сикорскую?

— Ну как же, я их слушал неоднократно.

Объясняю, что не могу найти в справочниках и энциклопедиях сведений о Болотине, ни на титульном листе книг переводов зарубежных песен, ни на этикетках грампластинок нет имени-отчества авторов…

— Позвоните Вадиму Сикорскому.

— Я писал ему, он не ответил.

— Всё равно звоните. Кроме него вам никто ничего не скажет.

Николай Константинович приглашает на своё выступление в Дом журналистов. Время для меня неудобное, как раз перед отъездом.

Спрашиваю:

— А вы в Ростов не собираетесь?

— Я бы с удовольствием. Но где я буду жить? Раньше приезжал — меня помещали в люксовский номер, питался я в ресторанах. А сегодня, откуда у меня такие возможности?

— А как вы живёте?

— Обижаться вроде бы грех: президент мне платит стипендию.

Доризо ещё раз просит передавать приветы ростовчанам, которые помнят его.




Комментарии — 0

Добавить комментарий



Тексты автора


Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.