ГОЛОСА, КОТОРЫЕ НЕ ОТЗВУЧАЛИ

(Воспоминания, размышления, эссе)

НЕЗАБЫВАЕМЫЕ ВСТРЕЧИ

ПОЭЗИЯ КАК СУДЬБА

Оставить комментарий

Поэзия Игоря Грудева сродни японским «танкам», «хокку». Она состояла из тех же локальных образов, живописи и афористичности.

Многое сближало двух поэтов: взгляды на литературу, эмоциональное восприятие мира, общие интересы. Со временем им придётся редактировать книги друг друга: Долинскому — выпускаемую Ростиздатом в 1964 году книгу Грудева «Тополиный пух», Игорю, работавшему после окончания Литературного института в московском издательстве «Молодая гвардия», довелось редактировать подготовленную к печати книгу Долинского «Три признания».

Многое сближало двух поэтов, но было в их творчестве существенное различие. Игорь нередко вычленял свою поэтику из литературных реминисценций, что придавало его стихам налёт книжности. Поэзия рождалась из поэзии. Долинский же преображал жизнь в поэтические образы. Его поэзия документальна, в ней ощущение непосредственно увиденного и пережитого автором. Высокая культура письма роднит Долинского с плеядой лучших фронтовых поэтов: Бориса Слуцкого, Семёна Гудзенко, Константина Симонова Сергея Орлова, Давида Самойлова, Александра Межирова. Вот что сказал о стихах своего собрата по перу поэт-фронтовик Владимир Жуков:

«Даниил Долинский не сочиняет, он описывает то, что пережил сам, повидал, что ударило его по душе. В его стихах нет выдуманного лирического героя»…

Раскрываешь одну за другой книги Долинского: в каждом стихотворном цикле — зримые приметы времени и военного быта. Достоверно описывает поэт воздушный бой с прорвавшимися на боевую позицию «юнкерсами» и «мессершмиттами»: «И вот в прицел пулемёта / глазастая, как сова, / вросла чужого пилота / кожаная голова. / Гибель неотвратима! / И вражеский ас, как в петле, / повис на верёвке дыма, / косо идя к земле».

А вот другая картина: пленные немцы, бредущие по улицам Белграда в 1944 году: «А мимо, мимо, мимо / медленно, медленно, медленно, / заискивающе — молящее, как о помиловании прошение, / с лицом ядовито зелёным, как окись на гильзе медная, / тянулось, тянулось, тянулось / немецкое поражение!»

Этот повтор «тянулось, тянулось, тянулось» создаёт почти физическое ощущение нескончаемости колонн военнопленных. Это достигается совпадением чувства и ритма с живой и гибкой интонацией стиха. Рифмы, размер, аллитерации — всё подчинено авторскому замыслу. В тщательности отбора поэтом изобразительных средств можно убедиться, прочитав югославский цикл, где трагедийно драматическая тема сочетается с песенно-фольклорным началом. Распевно-эпически звучит стихотворение «Ядран»:

Я думал, Ядран — это волны как ядра…

Я думал, Ядран — это ветер ядрёный…

А как проступают контуры словацкой народной песни в стихотворении «Дука»:

Воронёного отлива парабеллум цвета сливы.

На пеньке в саду горелом Дука чистит парабеллум.

Дука чистит парабеллум: перед ним в траве зелёной

Косточками сливы спелой — горсть желтеющих патронов.

Война в стихах Долинского представлена не в ореоле геройских подвигов, а как нелёгкая работа, постоянно связанная со смертельным риском, школа мужества и солдатского братства. Она вошла в стилистику и образный строй его поэзии.

Открытый, доверчивый характер Даниила позволял ему быстро сходиться с людьми. У нас с ним с первых дней знакомства установились дружеские доверительные отношения. Читая ему свои стихи, я дорожил его замечаниями, подсказками. Даня был удивительно чуток к смысловой выразительности слова, музыкальности его звучания.

Однажды он прочёл стихи из Тбилисского цикла, которые очаровали меня своей пластикой и живописью. Я и через многие годы восхищаюсь филигранным мастерством моего старшего друга:

Солнца луч, из-за горы чуть видный,

Над спиральной крутизной дорог,

Над крестом часовни, над Мтацминдой

Просинь неба заревом зажёг.

«Солнца луч» как виньетка, окантовывающая изображаемую картину. В её замкнутом пространстве высвечиваются и свет из-за горы, и спиральная крутизна дорог, и крест часовни на кладбище, и зарево на синем небе. Одна строфа, — а какая цельность и завершённость пейзажа! В стихотворении «У могилы Грибоедова» слова выстроены так, что ни прибавить к ним ничего нельзя и не убавить. Всё выразительно, всё на своём месте. А какая концовка! —

Не нарушив красоты весенней,

Тишины вечерней у могил,

Я живую веточку сирени

На холодный мрамор положил.

Было обидно увидеть искалеченными эти прекрасные стихи в первом поэтическом сборнике Долинского «Первая любовь», выпущенном Ростовским книжным издательством в 1956 году. Банальность напластовывалась на банальность, стёртые словесные штампы, как сорняки, забивали подлинную поэзию.

…Здесь в столице братского народа,

Грибоедов сном последним спит.

… Мраморная Нина Чавчавадзе

Вечный сон поэта сторожит.

… Нет, не горький памятник разлуки,

Не изображенье вечной муки,

Это — светлый памятник любви.

И т.д.

Из тонкого, музыкального, пластического стихотворения по воле издательства в редакционной правке был представлен читателям агитплакат с ходульным композиционным построением и обилием словесных штампов.

Не знаю, по протекции ли Виталия Александровича Закруткина или благодаря расширяющимся литературным связям, стихи Долинского стали регулярно появляться на страницах ростовских газет, печатались в альманахе «Дон», звучали по местному радио.

Не обошлось без неприятностей. После очередной подборки стихов Долинского в альманахе «Дон» в областной партийной газете «Молот» появилась разгромная рецензия, упрекающая молодого автора в аполитичности. Он-де в стихотворении о грузинской реке Ахалкалаки-чай показал «не разбуженную» природу советской республики. Река, изображаемая поэтом, видите ли, «веками просится под колесо турбины». Может ли быть такое в нашей социалистической действительности, во времена великих строек?

Кто знает, чем окончилась бы для Долинского эта публичная проработка, способная по тем временам отлучить автора от печати на долгие годы, если бы не выездное заседание Союза писателей СССР. В Ростов приехали известные на всю страну мастера художественного слова: Константин Паустовский, Михаил Луконин, Евгений Поповкин, поэт Сергей Смирнов и прозаик Василий Смирнов, Анатолий Софронов, Николай Грибачёв, Мария Прилежаева, Александр Смердов и другие. К ним присоединились ростовские писатели: Виталий Закруткин, Иван Василенко, Михаил Соколов, Анатолий Калинин, Дмитрий Петров (Бирюк). Во все глаза смотрю на корифеев российской словесности. В том 1951 году мне довелось услышать Константина Георгиевича Паустовского, который щедро делился с нами секретами писательского мастерства, записывать в школьную тетрадь всё, что говорил о поэзии Михаил Кузьмич Луконин, услышать как читает собственные стихи Сергей Васильевич Смирнов, творчество которого приобретало в пишущей среде большую популярность.

Входные двери редакционного здания газеты «Молот» ни на минуту не оставались в покое: сюда один за другим шли участники семинаров и желающие увидеть известных авторов, услышать критику предстоящих обсуждений. Много пришло литературной молодёжи, в том числе, и наши литгрупповцы, вовлечённые в праздничную атмосферу торжественной обстановки. В вестибюле был поставлен стол для регистрации участников семинара, каждому выдавали по синенькому блокноту для записей бесед, замечаний, предложений. Прибывают молодые литераторы Кубани, Ставрополья, Крыма, Сталинграда. Попадаю на семинар к Николаю Матвеевичу Грибачёву, где будет обсуждаться творчество Долинского, Грудева, Гарнакерьяна. Небольшая редакционная комната полна народа, стульев не хватает, и часть пришедших на обсуждение толпится в коридоре. Дверь открыта. Жарко…

Ведущий семинара, низко склонившись над столом, что-то пишет, потом поднимает гладко выбритую голову, резкие складки прорезают лоб. На Грибачёве ладно сидящий тёмно-синий пиджак, белая с галстуком рубашка, лицо сосредоточенно-волевое. Николай Матвеевич отодвигает блокнот и улыбается:

— Ну что ж, товарищи, начнём!.. Но прежде я скажу несколько слов…

И он говорит об объективности критики, которая должна быть на семинаре, без лицедейства, без заушательства, без дифирамбов. Скидок на молодость не будет никаких. Мы отвечаем за судьбу литературы!

Рядом с ведущим — поэты Михаил Кузьмич Луконин и приехавший из Новосибирска поэт Александр Иванович Смердов. Они согласны с тем, что говорил Николай Матвеевич.

Обсуждается творчество Ашота Георгиевича Гарнакерьяна. Грибачёв просит поэта рассказать о своём писательском пути, о трудностях в работе, о поисках и находках.

Гарнакерьян берёт сборник стихов и начинает говорить:

— Моя книга — это лирические отклики на явления жизни. Из старой лирики в ней мне дороги всего лишь 10 стихотворений и поэма «Карталинское сказание», основой которой стало народное сказание о Сталине. Темы, связанные с Кавказом и Доном, — любимые.




Комментарии — 0

Добавить комментарий



Тексты автора


Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.