ГОЛОСА, КОТОРЫЕ НЕ ОТЗВУЧАЛИ

(Воспоминания, размышления, эссе)

НЕЗАБЫВАЕМЫЕ ВСТРЕЧИ

СКВОЗЬ ТЕРНИИ СУДЬБЫ

Оставить комментарий

СКВОЗЬ ТЕРНИИ СУДЬБЫ

С душой, от стужи каторжной горящей,

Он был — Дневник и Летописец времени…

Как трудно говорить в прошедшем времени

О человеке, очень настоящем.

В.К. Жак, «Памяти Виталия Сёмина»

О Виталии Сёмине я услышал раньше, чем познакомился с ним. Его имя с восхищением называли старшие институтские товарищи. Среди посещавших литературно-языковедческий кружок, объединивший наиболее талантливых студентов, имевших склонность к научно-исследовательской работе, Сёмин выделялся начитанностью, глубоким знанием философии, аналитичностью и ясностью суждений. Он умел литературный материал так соотнести с жизнью, что становилась ясной концепция произведения, его идея и композиция, художественные особенности, составляющие стиль писательского письма. Мысль, не подкреплённая художественным открытием, теряла для него всякий интерес. Он увлекался Герценом, внимательно штудировал том «Маркс и Энгельс об искусстве», читал Гегеля и Толстого, и когда стал вопрос об аспирантуре, мнение преподавателей было единодушным: место аспиранта должен занять Сёмин.

О том, какой разговор на этот счёт состоялся с деканом историко-филологического факультета, Виталий рассказал в повести «Сто двадцать километров до железной дороги»:

«…мне предложили аспирантуру.

— Мы тут подумали, кому, — сказал мне перед зимней сессией декан, — и решили: тебе. Хоть ты и был не очень дисциплинированным и лекции пропускал. Но если подумать, то только тебе.

— Григорий Никитич, — сказал я, горько радуясь (поди ж ты, бывает такое!). Мне в аспирантуру нельзя. Я был в Германии.

— Как в Германии? — побледнел декан. Ты же в это время был мальчишкой!

— Вот мальчишкой и угнали.

— Но в документах у тебя ничего этого нет!

— Не написал, боялся, в институт не примут.

— И долго ты там пробыл?

— Три года.

— Три года? — растерянно развёл руками Григорий Никитич, как будто бы «три года» всё и решали. Он никак не смог сдвинуться с места".

В аспирантуру Сёмин, естественно, не попал, а на долю Ивана Никитича (в повести он Григорий Никитич) выпали нежданные испытания: во вверенном ему факультете была обнаружена «тайная» организация, которая, по определению партийных органов, «изнутри разлагала студентов, создавала атмосферу недоверия к преподавателям и учебным программам».

А дело выеденного яйца не стоило. На скучных лекциях старшекурсники развлекались тем, что сочиняли эпиграммы друг на друга, рисовали карикатуры. Своему смешливому сообществу придумали название — «Академия париков» по аналогии с «Академией надписей или цитат», членом которой был французский писатель ХIХ века, автор знаменитой «Кармен» Проспер Мериме. На одном из рисунков, который мне довелось увидеть, был изображён сгорбленный под тяжестью книг студент — таков, мол, путь студента к знаниям. А на другом рисунке те же самые книги, сложенные стопкой на земле, превратились в надгробный памятник: конец пути студента.

Надо было обладать воспалённым воображением, чтобы в безобидных подшучиваниях друг над другом увидеть антисоветчину… Но кто-то не поленился — подбросил листки со стишками и карикатурами в Горком комсомола, а тот, в свою очередь, в МГБ по Ростовской области — и делу был дан ход!

Шёл январь 1953 года. Ещё был жив Сталин. Только что прогремело на всю страну дело «врачей-вредителей», не сбавляла оборотов кампания борьбы с космополитами. Родной институт сотрясали одна за другой «идеологические акции» — кого-то выявляли, разоблачали, изгоняли. Досталось историкам за антиисторизм и недостаточное разоблачение буржуазной идеологии, в студенческой газете «За коммунистическое воспитание» появлялись фельетоны и карикатуры, посвящённые местным стилягам, поклонникам западной моды. Во времена Н.С. Хрущёва, когда мы все вместе — и студенты, и преподаватели — слушали затаив дыхание доклад на ХХ-м съезде КПСС о злодеяниях Сталина, нам казалось, что самое страшное, связанное с его именем, позади. Но вот подвергся аресту и лишению свободы сроком на 5 лет студент-второкурсник Фёдор Сергеев. За анекдоты о Никите Сергеевиче (имел неосторожность записывать их в тетрадь) и за сочинённые им басенки, которые он разносил по редакциям газет. Басни эти не печатали из-за их литературной беспомощности — ничего крамольного в них не усматривалось. В Университете проходили аналогичные акции: там с ярлыком антисоветчика был уволен и предан суду прекрасный педагог-фольклорист, исследователь устно-поэтического наследия казаков-некрасовцев, Фёдор Викторович Тумилевич.

Такое было время. Дело «Академии париков» набирало обороты. Всех участников «тайного общества» одного за другим вызывали в партком — выясняли, кто стоит за ними, кто организует и направляет работу организации. Дать принципиальную оценку «провалов» в воспитательной работе должно было общеинститутское партийное собрание. Каково было нашему декану Ивану Никитичу Сутягину, преподавателю русской литературы ХIХ века, заведующему кафедрой, человеку, дорожившему своей репутацией, осознавать, какие неприятности по службе его ожидают. Ему приходилось присутствовать и выступать на комсомольских собраниях факультета, проводить в жизнь решение горкома ВЛКСМ, принятое по случаю происшедшего в пединституте. Это решение обсуждалось во всех учебных заведениях города. «Академиков» изгоняли из комсомола, был поставлен вопрос об исключении их из института.

Помню большую аудиторию на втором институтском этаже, до отказа заполненную студентами и преподавателями. Шум и разноголосица напоминали растревоженный муравейник. Информацию декана о морально разложившихся молодых людях, ещё вчера считавшихся лучшими студентами, встречали с недоверием. Стараясь не замечать отрицательную реакцию аудитории на своё выступление, Иван Никитич поставил вопрос на голосование:

— Кто за то, чтобы исключить из института тех, кто потерял честь и достоинство советского студента?

Три-четыре руки — за, лес рук — против.

Всегда умевший держать себя в руках, худой, жилистый, придавленный обстоятельствами и свалившимся на него грузом ответственности, Сутягин чуть ли не плакал:

— Может быть, не они, а мы виноваты в том, что произошло? Может быть, всем нам следует пойти поклониться им в ножки и попросить у них прощения?

Нет, не убедил никого наш декан. Аудитория чувствовала абсурдность обвинений и голосовала против них. Лишённого сталинской стипендии Леонида Санжарова, Николая Горбанёва и других «академиков» милостиво оставили доучиваться, а Виталия Сёмина отчислили из института без разговоров. Там, где надо, решили: раз есть организация — должен быть и организатор. На роль руководителя «тайного общества» идеально подходил Сёмин: находился в Германии, где, видимо, был завербован западными спецслужбами и получил от них необходимый инструктаж, как проводить подрывную работу среди советской молодёжи.

Выгнанный из института, Сёмин начал сторониться вчерашних товарищей. Преподаватель кафедры французского языка Клара Даниловна Приходько рассказала мне, как шла по улице с подругой и встретила Виталия.

— Девочки! — сказал он им, — ко мне не надо подходить, вам же будут неприятности. — И пошел, не оглядываясь.

Это потом уже стало известно, что он вместе с однокурсником Василием Завьяловым уехал на строительство Куйбышевской ГЭС, а вернувшись, доучивался в Таганрогском пединституте, учительствовал в сельской школе Ремонтненского района.




Комментарии — 0

Добавить комментарий



Тексты автора


Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.