ПРЕДПОСЛЕДНЯЯ ВЕСНА

(Повести и рассказы)

БРОДЯЖНЫЙ ДЕНЬ

Оставить комментарий

Мы просидели вместе два года, остававшихся до окончания школы. Резались на уроках в «морской бой», перебрасывались смешными записками и рисунками, — она рисовала довольно неплохо, но хуже меня. Я рисовал проекты фантастических зданий, особенно мне удался театр. Лена все рисунки у меня забирала. Она была «свой парень», хотя я никогда не забывал, что она девушка. Я даже был уверен, что если влюблюсь, то только в неё или в такую, как она. Но ещё одной такой быть не могло; я понимал, что Лена — единственная такая. Теперь я думаю, что любил её всегда, с первой встречи, просто в этой любви не было всплесков, лихорадки — и что там ещё бывает… Это была любовь к родному человеку, которая может продолжаться всю жизнь. Но тогда я этого не понимал… А теперь не понимаю, как я, остолоп этакий, мог не понимать самого главного.

Один раз, уже в десятом классе, мы с ней вместе прогуляли целый день.

Всё вышло случайно. Я уже был «в бегах», шёл в противоположную сторону от школы. А тут она идёт навстречу… Спрашивает, естественно, куда это я. Отвечаю честно и прошу никому не говорить, что встретила меня. И вдруг она признаётся, что тоже не хочет идти в школу.

— Что ты собираешься делать? — спрашивает. — Куда пойдёшь?

— Куда глаза глядят. Хочешь со мной?

— Хочу.

И тут я сильно струхнул. Одно дело — кстати схохмить в классе или сказать что-нибудь «умное», все эти рисунки и записочки и совсем другое — оказаться с ней наедине, «развлекать» её. Я до сих пор иногда теряюсь, когда остаюсь надолго с кем-то вдвоём, — неважно, мужчина это или женщина. А тогда с Леной… Зато в тот день я много чего осознал. И страшно было только вначале, а потом я чувствовал себя с ней совершенно свободно, как будто мы постоянно ходили вот так вдвоём.

Мы бродили по городу, пили кофе с пирожными, а потом поехали в рощу. Было начало мая; всё распускалось, росло, цвело… Летали и пели незнакомые лесные птицы. Мы стали разговаривать тише и осторожнее, пошли ближе друг к другу.

— Нам с тобой нельзя вместе прогуливать уроки, — сказала Лена.

— Почему?

Я ждал от её ответа чего-то волнующего, но всё оказалось просто:

— Мы сидим вместе. Наш стол сегодня пустой, и все это заметят.

— Тебя это смущает? — спросил я.

— Нет. Пусть думают что хотят. Мне даже интересно. А тебе?

— А мне всё равно. Нам до экзаменов осталось меньше месяца. Так что пусть изощряются.

Я врал, Мне не было всё равно. Пусть бы школьная молва соединила нас…

До одурения хотелось обнять Лену и ощутить её всем телом — очень тонкую, но не костлявую; я представлял, что она мягкая и трепетная. Но начал воображать, как это будет… Я её обниму, а она?.. Прижмётся ко мне, оттолкнёт? Я чувствовал, что не оттолкнёт. Тогда надо будет поцеловать её. Почему надо? Сердце колотилось, но мысли оставались ясными. Я даже подумал тогда: говорят, что в голове при таких желаниях туманится, а у меня наоборот. Может быть, туманится при поцелуях и при… том самом? Я боялся целовать Лену, потому что много раз слышал, что надо уметь целоваться, а если не умеешь, тот… то есть та, кого ты целуешь, сразу это поймёт. А если Лена поймёт? Если поймёт — значит, сама умеет? Или не значит? Хотя дело не в том, что она поймёт. А в чём? Если я поцелую её не так, как надо, ей будет неприятно…

Лена стояла, глядя прямо перед собой прозрачными глазами, но как будто ничего не видела. Взгляд был устремлён в себя, на своё счастье — почему счастье? — а на губах застыла странная улыбка; я никогда у неё не видел такой. Улыбка была бессознательная, почти дочеловеческая, — так могло бы улыбаться море или солнце. Потом, уже студентом, я понял. Кора, «архаическая» улыбка. Так улыбались статуи девушек, когда древние греки ещё не научились делать идеальные скульптуры богов.

От своих терзаний и от этой улыбки я взмок и застыл истуканом. Лена взглянула на меня. По-моему, в её взгляде было разочарование. Наверное, она ждала от меня именно того, чего я испугался.

В эти несколько минут могло произойти то, от чего изменилась бы вся моя жизнь… и её, Лены. Или мне это кажется? Да нет, всё действительно могло измениться. Но эти минуты прошли, и ничего уже не могло произойти. Лена шагнула в сторону, наступила на треснувшую ветку, ойкнула… И то, чего я хотел и боялся, стало совершенно невозможным.

После этого дня всё осталось как будто по-прежнему, даже записки и перешёптывания на уроках. Вернее, мы оба старались, чтобы всё было как прежде. Я говорю «оба», потому что Лену, я чувствовал, тянуло вернуться к тому дню в роще: на неё находила то задумчивость, то неестественная весёлость, а иногда лицо становилось таким же, как тогда, среди деревьев. И даже тень «архаической» улыбки на нём мелькала.

Почему я был таким идиотом?.. Думал и ничего придумать не мог. Назначить ей свидание — сказать «давай встретимся там-то», «давай пойдём туда-то»? Это почему-то было невозможно; потому, наверное, что мы и так по нескольку часов сидели рядом. Написать красивое длинное письмо с объяснением? Книжно и старомодно. Пока я думал, кончились занятия, начались экзамены.

Но перед этим ещё кое-что было. В последний день Лена подвинула ко мне записку: «Сегодня мы сидим за этим столом последний раз. Ты чувствуешь что-нибудь сентиментальное?» Я написал: «О да, сударыня! В моём сердце печаль о безвозвратно уходящих прекрасных годах. Она: «Как ты думаешь, всё пройдёт и ничего не останется?» Я: «В памяти останется всё». Она: «Только в памяти?» Я: «Надеюсь, что не только». Она: «От чего (от кого) это зависит?» Я: «Догадайся». Тут учительница сделала нам замечание, и переписка прекратилась.

Я решил, что объяснюсь с ней на выпускном вечере. Хотя что значит «объяснюсь»? «Я тебя люблю и жить без тебя не могу»? Такой пошлятины я ей говорить не собирался. Но я должен был сказать или сделать что-нибудь такое, чтобы она поняла: у нас не может не быть какого-то общего продолжения после школы, потому что просто не может не быть!

На вечере Лена постоянно разговаривала с девчонками, смеялась — заливалась колокольчиком, откидывая голову. Я чувствовал, что это для меня, что она боится и хочет объяснения и старается всё время быть в поле моего зрения и слуха. «Архаическая» улыбка блуждала на её лице, вспыхивала и гасла, и она казалась мне почти мистическим существом, одержимым подсознательными силами. Она много танцевала с нечеловеческой лёгкостью. Я чуть не чокнулся, когда она танцевала вальс с нашим старым историком Василием Александровичем: они плыли, как на балу в дворянском собрании, и она рядом с его статной широкоплечей фигурой казалась хрупкой игрушкой. Из наших девчонок никто по-настоящему не умел танцевать вальс, а она умела. И тогда я понял, что она гораздо старше меня, что она женщина, — в смысле высокого развития чувств, а я ещё мальчишка, которому расти и расти до неё. Может быть, это задевало моё глупое самолюбие, — не знаю. Но я сознавал, что должен что-то делать сейчас, — иначе она проскользнёт мимо меня. И пригласил её на следующий танец. Он оказался быстрым: ни обнимешь, ни поговоришь толком. Зато мы наконец-то были вместе, и я немного успокоился: увидел, что «соответствуем».

Потом был ещё танец — медленный. Помню до сих пор её руку, замершую в моей, и другую свою руку, одеревеневшую, на её талии, и дурацкий разговор… «Ты встречала когда-нибудь рассвет?» — «Много раз. Нет, не много, — несколько. У бабушки в деревне. А ты?» — «А я нет. Видел, конечно; в поезде, например. А в детстве — постоянно. Ведёт меня мама зимой в детский сад, а оно выползает. Я сонный, а оно красное, как будто злое». — «Солнце, что ли?» — «Ну да. А потом я всё время хотел увидеть по-настоящему, как оно всходит». — «Как по-настоящему?» — «Не в городе, не в поезде, а где-нибудь в поле. Чтобы много неба, много земли — и оно выплывает». — «Не выползает?» — «Ага». Это потому мы о солнце говорили, что должны были по традиции всем классом встречать рассвет. Разговор по теме, но не такого разговора она от меня ждала, да и я от себя тоже.

А когда отправились встречать рассвет, только две пары шли парами, то есть парень с девушкой, а остальные — однополыми кучками по трое-четверо. Ну не мог я тогда идти с ней парой… (Мог! Должен был!) Лена пошла с девчонками, а я — с двумя самыми близкими приятелями. Вышли, когда было уже не черно, а фиолетово, и пока шли через полгорода, громко смеясь, меля всякую чушь и иногда запевая обрывки песен, воздух становился всё легче и бесцветнее. И я всё яснее видел впереди тонкую фигуру Лены и её волнующиеся от ветра светлые волосы, а иногда и лицо в профиль: может быть, она хотела уловить краем глаза, что я смотрю на неё. На душе у меня было смутно: в глубине горело что-то радостное, а на поверхности выступала и разливалась такая печаль, что мне уже ничего не хотелось, кроме одного: чтобы это ожидание неизвестно чего кончилось — чем угодно, но кончилось.




Комментарии — 0

Добавить комментарий



Тексты автора


Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.