ПРЕДПОСЛЕДНЯЯ ВЕСНА

(Повести и рассказы)

ПРЕДПОСЛЕДНЯЯ ВЕСНА

Оставить комментарий

Вдруг вспомнилось, как отец разводил в ведре медный купорос для опрыскивания деревьев. Цвет получался густо-голубой, как небо самой насыщенной голубизны. Он знал, что сейчас отец добавит что-то коричневое и цвет изменится, и старался успеть насмотреться на голубое, нарадоваться. Цвет получался не хуже, а может быть, ещё лучше — бирюзовый. Примерно такой цвет воды в пятигорском Провале. Тогда в изменении цвета была какая-то магия, и до сих пор это иногда возникает в его памяти как яркая радость.

И ещё он вспомнил чердак и то, каким счастливым чувствовал себя, когда вечером они забирались туда из тёмного сада и укладывались при свете «летучей мыши», — электричество тогда в сады ещё не провели. Алёша смотрел в крохотное чердачное окно и видел большую звезду, а вдали, за сплошной чернотой земли и садов, светились огоньки в чьих-то домах. И думал он тогда что-то не очень внятное о том, что вот где-то в незнакомых домах живут незнакомые люди, которых он никогда не увидит и которые никогда не увидят его, а где-то страшно далеко летят громадные звёзды, и они уж точно никогда не узнают, что есть Алёшка, что он смотрит сейчас в чердачное окно на небо и огоньки в домах… Мир становился таким широким, а он сам таким маленьким, что Алёшка от восторга и ужаса закрывал глаза и засыпал. Куда теперь делось это ощущение мира? Алексей испытывал его, пожалуй, только тогда, когда вспоминал тот чердак и того Алёшку.

А однажды была гроза. Гремящая, сверкающая, с огромным радостным ливнем. Было весело и страшно. Всё сошлось очень близко: маленький дом, а вокруг, со всех сторон, — шумные потоки воды, вспышки, раскаты… Он был внутри всего этого, внутри грозы, вместе с грозой. Алёша тогда был увлечён книжкой о Маугли до того, что смотрел через неё на всё — на людей, события и отношения. И ему хотелось высунуть голову под дождь и сказать грозе: «Мы с тобой одной крови». Он чувствовал, что в нём закладывается начало чего-то большого и он начинает понимать что-то новое и важное… Или ему сейчас кажется, что он всё это чувствовал? Нет, не кажется, — просто тогда это было смутно, глубинно, подспудно. Тогда, может быть, росла его душа. Бывают моменты, когда она растёт так быстро, что это заметно.

Рост души усилился и тем, что среди ночи, в самом начале грозы, когда гремело ещё всухую, к ним на чердак поднялась мамина знакомая с дочкой. Женщина, возбуждённо восклицая, достала из рюкзака два спальных мешка и втиснула их между мамой и Алёшкой. Взрослые, перебросившись несколькими фразами, затихли, и он радовался, что они не мешают ему смотреть и слушать грозу. Он не лежал, а сидел, чтобы ничего не пропустить. Девочка — мать назвала её Мариной — сначала лежала, подперев щёку кулачком, а потом тоже села и стала во все глаза смотреть на то, что происходило за окном. Глаза были большие, тёмные и при вспышках молнии сияли. Она не вздрагивала, не вскрикивала, даже не шевелилась, — будто она одна что-то знала о грозе. Но ведь и он что-то знал, только это не выражалось словами. Вот бы и ей сказать: «Мы с тобой одной крови»! Алёша чувствовал, что они вместе, вдвоём посреди грозы.

Больше он никогда не видел эту девочку. Уже тогда, на чердаке, он знал, что не забудет её, и был уверен, что она тоже запомнит его и эту ночь. Он придумал себе целую историю о том, как они когда-нибудь встретятся, он узнает её и напомнит, как они вместе смотрели на грозу, и они уже никогда не расстанутся. Алёша напряжённо удерживал в памяти черты девочки, чтобы узнать её при встрече. Поэтому та грозовая ночь, неподвижные глаза со странным выражением, высокое волнение всё время оставались где-то близко. И до сих пор остались. При грозе он всегда вспоминал ту грозу, а имя Марина было для него «её» именем. Сад Марины и её матери был недалеко, но Алёша не знал, в какой стороне. Ходил, бродил вокруг, но так и не нашёл Марину. А может быть, и не очень стремился найти, потому что подсознательно хотел оставить всё по-прежнему, чтобы можно было вспоминать её и мечтать о будущей встрече.

Если ему нравилась девочка, он, сам того не желая, сравнивал её с Мариной, и после этого девочка нравилась ему уже меньше. Со временем он стал опасаться, что из-за неё и полюбить никого не сможет. Прямо хоть бери и разыскивай её. А осталось ли в ней что-нибудь от девочки, с которой они тогда были одной крови? Он боялся разрушить свой миф.

И вот… Он уже был студентом-второкурсником. Аню он тогда ещё не знал, они начали встречаться через несколько месяцев.

Мама вошла с красными глазами и бросилась к отцу:

— Валя, ты помнишь Люсю?

— Какую Люсю?

— У неё сад был близко от нас. И помнишь ещё, она с дочкой как-то ночевала у нас на чердаке? Тогда сильная гроза была…

— Не помню. Нет, вспомнил: была какая-то женщина с девочкой. Так что?

— Я помню, — вдруг сказал Алёша. — И грозу, и мать, и дочку… Марину.

— Ты же совсем маленький был.

— Не совсем. Во второй класс перешёл.

Мама удивилась:

— Ты и это помнишь? Так вот эта Марина… — и заплакала, — разбилась с мужем на машине. Месяц как поженились. Он жив, только весь переломан, а она…

* * *

Валентин Алексеевич собрал граблями прошлогодние листья и сухую траву, думая о том, что сегодня у него будет осенний костёр. Не вовремя. Зато наверстает то, что не успел осенью. И всё теперь пойдёт по порядку.

Раздался резкий свист. Мальчишеский, в два пальца. Валентин Алексеевич обернулся. У забора стояли соседи — Лев Аронович и Виктор. Судя по шкодливому выражению лица Льва Ароновича, свистел он.

Пара была колоритная. Лев Аронович казался не просто высоким и худым, а удлинённым и суженным; у него всё было длинное: лицо, нос, пальцы, руки, ноги. А Виктор — небольшой, кряжистый, широколицый. Они ездили в сад в одинаковых бежевых кепках, купленных в одном магазине, но независимо друг от друга.

— Ну, Ароныч, ты даёшь! — восхитился Валентин Алексеевич. — Вот это профессор!

— А ты молодцом! — Лев Аронович внимательно вгляделся в него. — Такой же, как был. Здоров?

— Да ничего.

— Нина приехала? — спросил Виктор.

— Нет.

— Ещё рано, приедет. Не кисни.

— А кто киснет?

— Да я тебя понимаю, — невозмутимо продолжал Виктор. — Хорошая женщина.

— Хорошая, — отрезал Валентин Алексеевич, берясь за грабли.

— Ладно вам, орёлики! — сказал Лев Аронович. — За дело! А потом засядем и поговорим. Обед в час?

— В час, — подтвердил Валентин Алексеевич.

Листья загорелись, пошёл дым, и вправду осенний. Когда пахнет дымом, хорошо вспоминать о чём-нибудь дорогом и тёплом: всё подёргивается грустью и кажется ещё дороже и теплее. И вспоминать лучше осенью, чем весной, — потому, наверное, что осенью и в природе то мелькают, то долго стоят воспоминания о весне, о лете; что-то кончается и уходит. А весной лучше думать о том, что будет, что может быть, или о том, что явно или смутно желается. Но этот костёр осенний — просто горит весной вместо осени.

Мгновенно возник в памяти осенний день с Ниной: длинная прогулка, костёр… Нет, сейчас об этом не надо вспоминать. Скоро она приедет, а он будет смотреть на неё из того дня, из которого на неё теперь смотреть нельзя. Потом вспомнит подробно, без Нины. А сейчас лучше вспомнить о другом.




Комментарии — 0

Добавить комментарий



Тексты автора


Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.