ГОРИТ МОЁ ЛЕТО…

(Избранные стихи)

* * *

А журавли всё равно улетят…
Татьяна Чуперева

Млеют деревья в блаженном экстазе,
В сердце сочится цветов аромат.
Но привязалась тревожная фраза:
А журавли всё равно улетят…
Что мне она в этом буйстве сирени,
В щебете птиц, в соловьином бреду!
Снова акация в полном цветенье,
Ветер подвыпил и пляшет в саду.
Снова прозрачен сияющий воздух,
Лёгкие тучки играют, скользя,
Снова весенние кроткие звёзды
Смотрят мне в душу, как в чьи-то глаза.
Всё хорошо, я забуду потери,
Горе отступится, вины простят.
Май на земле, я в морозы не верю!
…А журавли всё равно улетят…

* * *

За стёклами окон тускнеет холодный закат.
То грохот мазурки, то лёгкого вальса волна…
От пармских фиалок струится хмельной аромат.
На бальном паркете впервые танцует княжна.

Уж выстрел тяжёлый дворцовые стены потряс,
Промчалась пролётка, и вслед пулемёт застучал.
А призраки пляшут, хоть пробил урочный их час,
А призраки пляшут, хоть третий петух прокричал.

Ах, белое платье, ах, музыки звёздный полёт,
И шёлка шуршанье, и запах цветов на груди!
— Да, милый поручик, так грустно, что завтра поход!
Но, милый поручик, ведь всё ещё, всё впереди!

За стёклами окон мктнеет кровавый рассвет.
Княжна, он окончен, ваш первый, ваш сказочный бал.
Угрюмые лица теснятся у ваших карет,
По улицам гулким усталый отряд прошагал.

* * *

Мама тихонько прячет заплаканные глаза.
Опять ей сегодня, значит, приснился вишнёвый сад.

Да, в школьные дни когда-то мы все его «проходили»,
Безвольных аристократов решительно осудили.
Ещё не открывши книги, мы знали всё наперёд:
Что саду пора погибнуть, что лучшая жизнь придёт…
А маме он белым цветом окно застилал в апреле,
На толстой корявой ветви качал он её качели,
Там кукол она купала, там пела, венки плела…
Там детство её сияло, там юность её жила.
А после была расплата, за чьи-то грехи ответ —
В чём может быть виновата девчурка в тринадцать лет?

У мамы хватило силы, не слушая воплей злобы,
Всем сердцем верить в Россию, как верил отец до гроба,
Когда отца потеряла, когда потеряла кров,
Когда отверженной стала за «голубую кровь».

Трудом своих рук усталых смыв с имени гнев народа,
Она сестрой ему стала, наследница древних лордов.
С ним доля её и счастье, её не вернуть назад…
И всё-таки часто-часто ей снится вишнёвый сад.

* * *

Мы рождены в двадцатом веке,
Мы шли вперёд, зажмуря веки,
Неся знамёна Октября, —
А после поняли, что зря.

Мы были гордыми, как греки,
Мы поворачивали реки,
В пустыне делали моря, —
А после поняли, что зря.

Потом, отпущенные зеки,
Рванув, как спринтеры на треке,
Свалили зданье Октября, —
А после поняли, что зря.

Мы осмелели без опеки,
Мы рассуждали, как Сенеки,
О судьбах мира говоря, —
Но скоро поняли, что зря.

Теперь, усталые калеки,
Вразброд плетёмся к далям неким,
Невесть зачем и что творя,
И только чувствуем, что зря.

* * *

Николаю Скрёбову

Поэты — всегда пророки,
Пророки — всегда поэты.
Нахлынут вещие строки,
Откуда — как знать об этом?..

И голос поэту будет:
— Пиши! — и поэт напишет.
Он крикнет: слушайте, люди!
Но, слушая, не услышат.

Непонятый, одинокий,
Казня себя за бессилье,
Умрёт он. И грянут сроки,
Провиденье станет былью.

И вспыхнет стихотворенье,
Ударит в сердца строкою.
И ахнет мир в озаренье:
Как мог он тогда — такое!

Спросить бы — да опоздали.
Свершилось — но нет поэта.
Ушёл он в иные дали.
В какие — как знать об этом…

* * *

Но не волк я по крови своей
О. Мандельштам

Как вы горестно гибли, мои негерои,
Беззащитной поэзии хрупкие дети,
Не познавшие зла, не готовые к бою,
Обречённые жить на свирепой планете!
Как вы шли, спотыкаясь, ползли, задыхаясь,
И упрямо вставали, и падали снова,
И прокушенным горлом хрипели, пытаясь
Волчий век усмирить человеческим словом,
Как теряли себя, обезумев от муки,
На удар не умея ответить ударом.
И порой целовали давящие руки,
И в тоске умирали — бессмысленно, даром…
Нет, не даром! Вы правду закрыли собою,
Не придав, не приняв торжествующей скверны.
Преклоняюсь пред вами, мои негерои,
Перед подвигом вашим, бессмертным, безмерным.

* * *

Лиде Белой,
Алёше и Вере Емельяненко
с любовью и благодарностью

Они незаметны, как воздух.
Блистает эстрадный кумир,
Ракеты уносятся к звёздам,
И радостно ахает мир.
Восторгам влюблённого зала
Небрежно внимает скрипач,
А где-то вздыхают устало
Учитель и врач.

О них мы не помним — до срока.
Но в страшный отчаянья миг
Внимаем, как слову пророка,
Как в бога, мы веруем в них.
Но вот оно сказано, слово,
Сменяется радостью плач, —
И в тень удаляются снова
Учитель и врач.

Блистают эстрадный звёзды,
Уходят в полёт корабли,
Они же меж нами — кок воздух,
Живительный воздух Земли.
Всегда, от рожденья до тризны,
В часы наших бед и удач —
Два главных работника жизни:
Учитель и врач.

ПРО ЛЕНТЯЯ

Сергею Халаимову

Все старались, как могли:
Поднимали, волокли,
До ушей в грязи, в пыли —
Труженика видно.
А лентяй — не хотел,
Не работал, так сидел.
Вот позор — сидел без дел!
Разве не обидно!
Стар и млад его корит,
А он — отстаньте, — говорит, —
Вон, берите, — говорит, —
Я колесо придумал!
Кто бы подумал!

Шли века. Кто воевал,
Кто законы издавал,
Кто пахал, кто торговал —
Робко ли, с отвагой.
А лентяй — не хотел,
Всё над книгами сидел.
Вот позор — сидел без дел,
Шелестел бумагой!
Стар и млад его корит,
А он — постойте, — говорит, —
Не мешайте, — говорит, —
Я паровоз придумал!
Кто бы подумал!

Нет, лентяй не дурак
И любой работе враг,
Не заметили мы, как
Он весь мир принудил
Не пешком ходить — летать,
На компьютерах считать,
Пылесосом подметать!
Берегитесь, люди!
Мы-то спим, а он не спит,
Над расчётами корпит.
Вот придёт и завопит: —
Я гравилёт придумал!
Кто бы подумал…

* * *

Вагану Арутюняну,
другу моей юности

Ваган, мой брат, ты помнишь Новый год
И старый дом — тогда, давным-давно?
Мой хлеб, твоё душистое вино,
И Туманян, и Пушкин в свой черёд.

И юный смех, и мягкий мощный звон
С далёкой башни старого Кремля,
И на двоих у нас одна земля —
Бушующий Аракс и тихий Дон.

Пускай твердят: всё было ложь и зло,
Иной народ у нас, иная кровь.
Но детям ты вручишь свою любовь,
Я внукам передам твоё тепло.

И потому иссякнет рознь племён
И, вечное, останется одно:
Безгрешный хлеб и чистое вино,
Аракс и Пушкин, Туманян и Дон.

* * *

Что скажешь, старче, городу и миру?
Николай Скрёбов

О нет, я не из тех, чья дерзкая строка
Отважно говорит и городу, и миру,
Кто верит: не Луна скользит сквозь облака,
А века зоркий глаз глядит в его квартиру.
И веку на меня, бесспорно, наплевать,
И мир отнюдь не ждёт моих бесценных строчек.
Нас только двое здесь, мой добрый друг, тетрадь,
С тобою — и с собой я спорю этой ночью.
Ах, как поэты лгут! Их нет, жестоких мук,
Спокойствие, почёт — мы всё отдать готовы
За тот высокий миг, когда волшебный круг
Из груды мёртвых слов выхватывает — Слово.
Да, в этот миг ты бог… Однако ночь давно,
Пора и богу спать. Прощай пока, работа.
А веку блажь придёт взглянуть ко мне в окно —
Тетрадка на столе. Читай, коли охота.

* * *

Я нынче воздушный шарик —
Качаюсь на нитке тугой.
Вокруг ничего не мешает
И нету земли под ногой.

И можно порхать в аллее,
Прохожим легко кивать,
А можно рвануть сильнее
И ниточку оборвать.

А после смотреть, как кружит
Над крышами вороньё,
Как люди несут по лужам
Усталое тело моё.

И видеть, что кто-то плачет,
Печальные шепчет слова,
Как будто всё это значит,
Что впрямь я была жива.

* * *

Ты вынула шпильки из кос — и ветер попался в плен!
Привыкший крушить и рвать, в смертельной тревоге
Он бьётся в твоих сетях: то ластится у колен,
То листья бросает в лицо, то розы под ноги.
Он мечется в смутной мгле, могучий, он гнёт кусты,
Вздымает волну до звёзд, тяжёлые тучи носит, —
И буря идёт по земле! А всё потому, что ты,
Смеясь, распахнула окно и распустила косы.

* * *

Ах, что за ночь! Ростов — как бальный зал,
А снег танцует — звёздный, новогодний.
Всё это я придумала сегодня,
Я всё могу — ты мне «Люблю» сказал!

Скорей лови звезду, ещё одну!
Та ветка, у ствола, гола, пожалуй.
Ну вот, растаяла, не удержалась!
Да как не таять у тебя в плену…

Ах, что за ночь… Деревья в белых хлопьях,
И полон звёзд морозный чистый воздух.
Земля надела снежную фату.

Пусть завтра тот, кому сегодня худо,
Увидит всё — и примет, словно чудо,
Подаренную миру красоту.

ЧИТАЯ ЦВЕТАЕВУ

Акации не место в вазах.
Квартирный воздух душен ей.
Верна весеннему приказу,
Она цветёт средь площадей.
И нежась в ласковой лазури,
И чёрных туч следя полёт,
И хохоча в объятьях бури,
И мёртвой падая, — цветёт.
Всё нипочём: и злые ветры,
И молний буйная игра.
Но вянет сорванная ветка
Не доживая до утра.
Ей с тихой долей не сродниться
В уютной комнатной любви.
Не может жить в плену царица.
Не обрекай её. Не рви.

* * *

Анне Ивановне Волковой

Стирай, отчищай и скобли
В предпраздничном раже.
Пусть руки по локоть в пыли,
И в краске, и в саже.
Из тёмных углов вывози
Весь мусор отважно.
Пусть руки по локоть в грязи —
Неважно, неважно!
Наполнится завтра твой дом
Весельем и светом.
А руки? А руки — потом,
Не стоит об этом.
Работать, труда не боясь, —
Их дело прямое.
К душе не присала бы грязь,
А руки — отмоем.

* * *

…А за окнами ковыль, ветки тонкие берёз…
Вьётся пыль, вьётся пыль, вьётся пыль из-под колёс.
А за окнами поля, а за окнами печаль,
И земля, и земля — как раскинутая шаль.
А за окнами вода, а за окнами тоска.
Мчим — куда? Мчим — куда? — бьётся жилка у виска.
Всё — обман, всё — обман, счастья не было и нет…
А за окнами — туман, а за окнами — рассвет.

* * *

А всего-то и надо: проснуться в сияющем лете
И подслушать, что шепчет акации ласковый ветер,
И опять ощутить, что на этой счастливой планете
Есть один человек, что проснулся, как ты, на рассвете
И узнал тебя в радостном деревце в белом расцвете,
И услышал твой голос, и голосом сердца ответил.

* * *

Земля чиста, как в первый день творенья.
Высокий тихий свет — во сне ли, наяву.
Снежинки кружатся в медлительном паренье
И нежной белизной ложатся на траву.

Душа очистилась в мучительном боренье,
И снова я дышать и чувствовать могу…
Высокий тихий свет, и кроткое паренье,
И одинокий след на девственном снегу.

* * *

И снова я гляжу в глаза судьбы своей —
В спокойную лазурь Бискайского залива,
Где волны зыблются так кротко и красиво.
И снова я гляжу в глаза судьбы своей,
Где в тёмной глубине обломки кораблей
Меж мёртвых чёрных скал таятся молчаливо.
И снова я гляжу в глаза судьбы своей —
В спокойную лазурь Бискайского залива.

* * *

С жасмина началось — и кончилось жасмином.
Опять во всех углах клубится аромат,
И снова на столе, как много лет назад,
Колдует в сумраке туман в стакане длинном.
Ростов опять в цвету. Но лепестки летят…

* * *

Опять в душе беспорядки,
И всё не то и не так.
А ночь-то какая — святки!
Вот выйду, брошу башмак…
А вдруг — да ещё не поздно,
Не выпита жизнь до дна?
Недаром же пылью звёздной
Морозная мгла пьяна.
И тополь над головою
Качается, тоже пьян…
А вьюга от смеха воет:
Конечно, держи карман!
И впрямь, чего захотела!
Прими-ка, милая, бром.
Ну, святки — большое дело…
Метель, сугробы кругом.
А то, что за белой бурей
И вправду, быть может, ждёт…
Давай-ка домой. Без дури.
Ещё башмак пропадёт.

* * *

А.К.

Над снегом, над снегом белым
На ёлке горели свечи.
Тепло ваших взглядов грело
Мои обнажённые плечи.

И музыка колдовала,
Несла нас легко и властно,
И делался вечер балом,
А я — молодой и прекрасной.

Мерцали огни, мерцали,
А музыка пела, пела
И плыли мы в тёмном зале
Над снегом, над снегом белым.

Осыпалась наша ёлка,
Окончен волшебный праздник.
Мой бальный наряд на полке
Морщинами зеркало дразнит.

От снего, что бился в окна,
Теперь не найти и лужи.
А музыка всёне умолкнет —
Колдует, и манит, и кружит
Над снегом, над снегом белым…



Тексты автора


Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.