ЛЕСТНИЦА ЖИЗНИ

Как ни творим,
ни верим вдохновенно,
что держим этот мир в своих руках,
мы — искорки в огромности Вселенной,
мы — капельки в потоках и веках.
Ничтожны нашей тленной жизни сроки,
неповторимы пройденные дни,
и ни о чём не ведают пророки,
и ничего не вымолят они.
Единственность любой судьбы — бесспорна,
хотя удел нас всех — один на всех:
никто не избежит купели черной,
с собою не возьмёт своих утех.
И лишь в Любви бессмертье нашей сути,
свобода покорившихся вершин,
и только потому зовутся люди
людьми, как Бог однажды предрешил.

…А мне бы городом родным
бежать к большим глазам твоим,
к твоей улыбке молодой
и к пряди — пепельно-седой.
К словам, что музыки милей,
к надежде солнечной твоей
и к мете на твоем челе,
что ты один — мой свет во мгле.

А ночь длинна,
а жизнь темна.
Дорога в завтра не видна,
и неуступчивая боль
и надо мной, и над и тобой.
И замедляется полёт,
и несвершаемость гнетёт,
но сердце, и устав болеть,
готово горы одолеть,
чтоб только быть с тобой вдвоем
в пути земном и неземном…

Бескорыстно горя, фонари
согревают в ночи неуютной.
Если можешь, прошу: повтори
всё, что ты говорил мне под утро.
Руку дай и в глаза посмотри,
защити хоть на миг от печали,
освещают наш путь фонари,
свод небес подпирая плечами.
И у каждого — море замет
о людских ожиданьях и встречах,
и у каждого — собственный свет,
без которого мрак бессердечен.
Уходя, ничего не дари:
обещанья — пустые соцветья.
И оставь лишь одни фонари —
одинокой судьбы междометья…

В поле — просо,
в травах — росы,
плат небес да русы косы,
васильков глазастых россыпь —
это Рось, Россия, россы.

Рощи, радуги, покосы,
рек серебряные плёсы,
пёстрых ярмарок разбросы —
это Рось, Россия, россы.

Это Рось с крестьянской сутью,
с тонким станом,
с пышной грудью,
с грустью, с песней, с караваем —
Рось, которой мы не знаем.
Рось, Росия. Матерь наша —
опорожненная чаша,
опечаленные очи,
обездоленные ночи.
Возродишься ль, оживешь ли,
породнишься ль с тем хорошим,
чем в веках гордилась рьяно,
Рось, Россия, россов рана?

Рось…
Дымок над крышей старой,
рожь, да пышная опара,
рокот гроз, румянец зорек…
Сладок плен твой,
хлеб твой — горек…

Вздыхал натужно товарняк,
вагоны грузные качались
и очумело, кое-как,
сквозь тьму ночную продирались.
А мне казалось: так ползёт
моя страна из тьмы провала,
в которую она попала
в кровавый и безумный год.

И нет пока еще огней,
и нет помощников в дороге,
и суд истории убогий
досель не разберётся с ней.

И бесконечный товарняк
названья станции не знает,
и сам себя не понимает,
вслепую двигаясь сквозь мрак…

Я носила очки.
Мир казался мне резким,
выпирали вокруг и углы, и горбы,
бились в бури на окнах моих занавески,
будто сердце от новых ударов судьбы.

Я носила очки.
Для чего? Непонятно.
И однажды я их отшвырнула,
устав
видеть мусор в домах
и на истине — пятна,
видеть, как этот мир
суетлив и неправ.

И теперь мне легко:
в невесомом тумане
тонут утром дома,
лица в дымке — светлей,
каждой рытвиной
«чудо"-дорога не ранит,
и не видно заломленных рук
тополей…

Хорошо без очков…
Только разум упорно
видит то, что не скрыть,
не убрать, не забыть:
красной — кровь,
дым пожаров —
зловещим и чёрным,
очень тонкой
меж явью и вымыслом нить.

Звезда скатилась…
Чей-то мир угас,
замкнулся круг,
и чуда не свершилось.
Все это было. Было.
И не раз.
Но снова грусть пришла:
звезда скатилась.
На небе меркнет
тонкий, резкий след,
безмолвна ночь,
Луна за тучи скрылась,
и мир всё тот же.
Впрочем, вовсе нет —
сегодня мир не тот —
звезда скатилась.
Кто загадал судьбу,
а кто не смог —
нет разницы —
судьбы не получилось.
Мелькнул и сгинул
яркий огонек,
заплакала душа:
звезда скатилась.

Догорает свеча.
За окном зарождается утро,
и тумана покров
потихоньку редеет уже.

Я молюсь в тишине,
чтобы жизнь поступала не круто
ни со мной,
ни с тобой,
в самом-самом крутом вираже.

Я молюсь о любви,
о негаснущей вере, о слове,
открывающем путь,
затворяющем двери беде.

И зари ручейки
истекают в моё изголовье,
и поют соловьи
песнь рассвета далёкой звезде.

Грусть моя ворошит
неспокойную долгую память
над тюрьмою судьбы,
над огарком усталой свечи,
но зовёт окоём
голубыми степными ветрами,
и светило встаёт,
простирая, как руки лучи.

Мы идем по этой жизни долго,
отдыхая иногда в пути,
но не знает отдыха дорога,
ей покоя век не обрести.
День и ночь она полна движенья,
миллионы сýдеб перед ней,
день и ночь — сплошное постиженье
чьих-то дум, открытий и страстей.
У неё замет — на тьму столетий,
у неё сюжетов — не сочтешь.
На любой вопрос она ответит,
твердо зная истину и ложь.
Но она не любит говоренья,
впитывая всё, молчит она,
потому что только для движенья,
только для даренья рождена.
И когда, почти забыв о долге
перед ней — властительницей встреч,
мы в себе услышим
голос строгий,
различив сквозь ветры эту речь,
нам понятно вдруг:
от Бога это,
и дорога — символ тех высот,
без которых нет ни тьмы,
ни света,
и ничто к вершинам не зовет…

Вышел с трудною думой
из города Он,
и омыл Ему ноги
бурливый Кедрон.
И возникла воочию
смерть перед Ним —
Сыном Бога и Богом,
живым и земным.
В Гефсиманском саду
на колени Он пал,
и в кровавом поту
к небу страстно взывал:
— Да минует меня
эта чаша! И встав,
тотчас понял,
что в этой молитве неправ.
И Его назначенье —
идти до конца
по великому слову
и воле Отца.
И спасти этот мир,
закосневший в грехах,
и остаться с людьми
в беспокойных веках.
И сиять, и вести
за Собою всегда,
как вела пастухов
Вифлеема звезда.
И свершилось закланье,
и отдал Себя,
Он за грешный народ,
за меня, за тебя.
И воскрес, и вознёсся,
и спас нас навек —
Негасимое солнце,
Господь, Человек!

Мария у Бога просила прощенья,
и Он подарил ей грехов отпущенье.
Ты тоже прости своего должника,
и будет полна благодати рука.
Прости неразумного, злого, больного,
найди для любого хорошее слово,
и как бы обида была ни тяжка,
ты радость почувствуешь наверняка.
Ребёнка прости, старика и строптивца,
пойми, как страдает душа у ревница,
прости, как Господь нас прощает во всём,
и радость поселится в доме твоём.
Измученный тысячью мелочей быта,
живущего рядом с собою прости ты,
как мудрый Христос вопреки маяте,
сумел нас простить на Голгофском кресте…

Испытываю нежность к теплоходам,
к их лебединой строгой белизне,
к оранжевым закатам и восходам,
рождающимся в медленной волне.
Плывёт речное диво величаво
средь молодых весенних берегов,
и облака, струящиеся плавно,
мне кажутся мелодией стихов.
А рядом, как эскорт, не умолкая
летит красавиц чаек белый рой,
и пенный след, в легчайшей дымке тая,
чарует неожиданной игрой.
И всё, что жгло, внезапно отступает,
когда самозабвенный соловей
меня своею песней провожает,
невидимый среди хмельных ветвей.

Пусть завтра расставанье…
Пусть сквозь годы
пробьётся вдруг непрошенная грусть —
испытываю нежность к теплоходам,
и этого нисколько не стыжусь…

К Ростову сердцем прикасаюсь,
судьба мне главное дала:
где ни бываю, возвращаюсь
под золотые купола.
Иду, как водится, Сельмашем,
толкаюсь на Темернике,
и по Большой Садовой нашей
плыву, как лодка по реке.

Как ни грущу, душе светлее,
когда на пристань прихожу,
и по горсадовской аллее
с друзьями рядышком брожу.
И стоит лишь на день расстаться
с одной калиточкой резной,
мне снится кружево акаций
и мой любимый Крепостной.

И повторится всё сначала,
когда сынишка подрастёт,
и у девятого причала
подружку замуж позовёт.
Не стану я суровить брови:
пусть каждый хвалит город свой,
но для живущего в Ростове,
Ростов становится судьбой…

Рвёт облака на клочья ветер,
о берег мерно бьёт волна,
и кажется: на целом свете
лишь стынь да неба пелена.

Но вдруг пред взором возникает,
в седое небо устремясь,
краса, щемящая такая,
что сразу ощущаешь власть

любого к ней прикосновенья
душой, уставшей от сует,
и замираешь в восхищенье,
и слов достойных просто нет.

И сразу ясно: где б ты не был,
вряд ли такой же след в груди
оставит что-нибудь, как небыль,
светлей которой не найти.

И верится: не может ближе
и сокровенней быть земли,
чем островок с названьем «Кижи»
в суровой северной дали.

Поклон тебе, поклон по пояс
от каждой клеточки живой,
хранящий нашу суть и совесть
прекрасный памятник земной…

Священный остров.
Всё на нём священно:
деревья, травы, камни и вода,
озёрная танцующая пена
и облаков кудрявые стада.

И подняла я камень серебристый,
всем своим видом вовсе непростой,
покрытый и рисунком неказистым,
и лёгкой переливчатой росой.

Взяла в ладонь, тихонько подержала,
и положила в сумочку свою,
и долго-долго после вспоминала,
как ожила душой в лесном краю.

Судьба порою мучает упрямо
то несвершеньем, то глухой тоской.
Но греет скромный камень с Валаама
своей нерукотворной красотой.

И верится: в нём суть земли сокрыта
навеки причащённая рукой
отшельников, доселе не забытых
незамутнённой памятью людской…

Дубровник… Красота старинных стен,
прозрачный Ядран и язык понятный,
ты словно забираешь душу в плен,
чтоб никогда не возвратить обратно.

Дубровник… Узких улочек цветы
и серпантин дороги над обрывом.
С каким радушьем открываешь ты
всё то, что называют люди дивом!

Идут, летят, плывут со всех концов
к тебе хоть на часок,
чтоб поклониться,
и Влаха-охранителя лицо
в иных дорогах многим будет сниться.

К тебе никак нельзя не прикипеть,
не присосаться жаркими глазами …
Прекрасный город — красок круговерть,
ты навсегда уже остался с нами.

Зовёшь ты вновь коснуться строгих круч,
домов, где всё история и правда,
и золотого солнца каждый луч —
навек тебе за мужество награда.

Ты столько пережил, волшебный град,
но выстоял, не рухнул на колени,
и выше нет, наверное, наград,
чем доброе к тебе прикосновенье.

Я вновь и вновь
сквозь годы вспоминаю
ребячьих зим глухие вечера,
как будто это было лишь вчера,
и ты жива ещё, моя родная.
Ты мало говорила, но всегда
любое слово в душу западало,
и семя всходы добрые давало, —
взамен тепла, заботы и труда.
Не упрекая, ты одна с любовью,
когда в ночи металась я без сна,
склонялась над усталым изголовьем,
покой душе измученной несла.
Не словом и не взглядом — только делом,
в мою звезду поверив горячо,
ты, снова ты,
как знала, как умела,
мне подставляла верное плечо.
Я помню: поезда и пароходы
всё шли и шли в неблизкие края.
А ты — ждала.
И сединою годы
легли, твои виски посеребря.
Чем оправдать, что поздно я вернулась,
и не смогла проститься в скорбный час?

Когда уходит мать — уходит юность,
и боль, как зрелость, настигает нас.

О, святое терпение женщины:
пропадает мужик во хмелю,
в сердце, болью истерзанном, —
трещины,
но всё помнится выдох: «Люблю!».

Ни надежд, ни судьбы,
ни отдушины,
только тягот постылая тьма,
и мечты, не расцветши,
порушены,
и безрадостна дум кутерьма.

А она, словно в трепетной юности,
всё кохает его, как дитя,
цепенея от смуты и скудости,
но на зов, как на крыльях, летя.

Чьей молитвой от пагуб хранимая,
с ним она навсегда сроднена?
И какая же сила незримая
ей опора во все времена?

Не ответить.
Не вычислить главного.
Но так было и будет, и есть:
до конца ей любить
своенравного,
опалённою вишнею цвесть…

«Чуть помедленнее, кони,
чуть помедленнее …»

Что сказать? Твои кони скачут,
понесли, не сдержать уже
ни кнуту, ни руке горячей,
ни кордону на рубеже.

Понесли, обезумев, кони,
потерявшие седока,
только ветер вдогонку стонет,
да всё яростнее тоска.

Ах, родимый, не зря просил ты,
чтобы медленней кони шли.
Только все пред судьбой бессильны:
понесли они, понесли.

Как же пусто в душе, как г? ло
без улыбки твоей скупой,
но по-прежнему рвётся голос
в каждой песне,
в строке любой.

Но по-прежнему сердце властно
ловит сдавленный страстный всхлип
о заблудшей стране прекрасной,
зачеркнувшей слова молитв.

И несутся шальные кони
в то далёкое, где тебя
только песня одна догонит,
только память спасёт, любя…

Безрукий, слабый и больной,
из мира выброшенный взрывом,
он за женой, как за стеной,
в гнезде, печальном и счастливом.
Он знает: до последних дней
она разделит с ним все муки
испепеляющих путей,
перемоловших жизнь и руки.
И лишь в глазах живёт тоска,
что он обнять её не может,
хотя любовь досель крепка
и нет единственной дороже.
А годы катятся, бегут,
летят и мчатся, как экспрессы,
но вечно в памяти живут
те злые мессеры над лесом.
И в сердце — страшный крик жены,
его дождавшейся с победой.
И нет для них другой войны,
чем та, с её кровавым следом…

Мой белый ангел, прилети,
укрой меня от всех печалей,
и синеву минувших далей
хоть на мгновенье возврати.

Мой белый ангел, отвори
окно души навстречу свету,
и жизнь раздёрганную эту
облей щедротами зари.

Мой белый ангел, я прошу,
укрой меня крылом горячим
от маеты и неудачи,
от боли, что в душе ношу.

Мой белый ангел, не оставь
меня наедине с тревогой
в судьбе моей, такой недолгой
надеждой, словно лодкой, правь.

И всё осилю я с Тобой,
и всё приму, не хмуря взгляда,
лишь будь всегда со мною рядом,
мой белый ангел дорогой.

Ушла с переправы последняя лодка,
и завтра иная поманит стезя.
Безмолвно тоскую о счастье коротком,
по вехам былого душою скользя.
Я знаю: ошиблась.
Но в этом ли дело?
Ошибку — справлю, судьбу — никогда.
Всё в зареве летних закатов сгорело,
и бьётся о камни другая вода.
В прозрачном тумане
прощальным приветом
мелькнуло в серебряных брызгах весло.
Волной набежавшей
горячее лето
и радость мою
навсегда унесло.
И пусть мне понятно,
что так-то и лучше,
но как позабыть золотые деньки?
Стою одиноко
над каменной кручей
по самому сердцу прошедшей реки…

Скажите мне, воспоминания:
зачем приходите опять,
перечеркнув мои старания
всё, что ушло, не вспоминать?

Зачем рисуете настойчиво
тот милый облик предо мной
и белых молний быстрым росчерком
в мир возвращаете иной?

Зачем, дождём неумолкающим
небес туманя полотно,
далёким голосом ласкающим
сквозь сон доноситесь в окно?

Навек былое в Лету кануло,
сегодня я уже не та,
и начинаю повесть заново,
и только с чистого листа.

Оставьте мне, воспоминания,
тех далей радость и простор,
а всё иное, вспыхнув пламенем,
пусть догорает, как костёр…

Снег. Печаль. С небес струится
холод ночи не спеша;
как с крылом подбитым птица,
горько мается душа.

Замирают мысли. Стынет
в онемевших пальцах кровь,
и слова, совсем простые,
повторяет память вновь.

Как они отрадны были,
как ласкали и влекли,
но, незримые, уплыли
и растаяли вдали.

Вся во льду, тропинка вьётся
меж сугробов и домов.
Как бездонные колодцы —
зраки тьмы из-за углов.

Где звезда, луна, надежда?
Где желанное тепло?
Только стужа резко режет
и железо, и стекло.

Только ветер поднимает
на дыбы крутой февраль
да в глазах слезой сверкает
одинокость и печаль…

Кувшин судьбы наполнит ли роса,
вершины гор качнут ли небеса,
уменьшит ли страдания слеза, —
кто скажет?

Коснётся ли величие глупца,
в пустыне прорастут ли деревца,
дорога доведёт ли до конца, —
кто скажет?

Найдёшь ли в мире хаоса покой,
сживёшься ли с душевною тоской,
останешься ли в памяти людской, —
кто скажет?

Как жизнь коротка:
не успеешь родиться,
вдохнуть кислорода,
побыть молодым —
и вот уж финал,
и любимые лица
уходят со сцены
одно за другим.

И чувствуешь близость
последнего вздоха,
грустя, что поблекла
очей синева.
И счастье, которое
бралось по крохам,
уже догорает,
как в осень листва.

Как жизнь коротка,
сколько бед и ошибок,
нелепых потерь
и нерадостных лет,
и как до обидного
хрупок и хлипок
держащий её
приуставший хребет.

Но память,
одна только память безмолвно
рисует картины
и миги светло,
когда зарождалось
высокое слово,
и яркое чувство
к полёту влекло.

Пусть жизнь коротка,
но недаром дороги
к вершинам зовут
до последнего дня,
и вечных исканий
святые чертоги
полны золотого
живого огня.

И жизнь — даже краткая —
всё-таки диво
уже потому,
что однажды дана.

…Румянятся яблоки,
падают сливы,
качает ажурные листья
волна…

Девчонка купалась
в реке говорливой,
смеялась под радостным телом вода,
а парень украдкой
следил из-за ивы
за милой шалуньей,
пропав навсегда.

Боясь шелохнуться,
смотрел на Богиню,
готовый молиться её наготе,
и знал, что вовеки
душа не остынет,
стремясь к совершенной
земной красоте.

Девчонка играла
со струйкою каждой,
и капли сверкали,
как россыпи звёзд.
И парень впервые
почувствовал жажду,
с которой столкнуться
пока не пришлось.

И кровь молотками
в висках застучала,
и пламя желания дух обожгло…
Девчонка купалась,
девчонка не знала,
что чудо любви
к ним обоим пришло.

Небывалая ночь,
небывалая ночь,
звёзды крýжатся в сказочном вальсе.
И нет силы, способной любовь
превозмочь,
и нет силы с тобой расставаться.

А рассвет недалёк,
а заря горяча,
и мерцающий край небосклона
укрывает меня, словно шалью
с плеча,
лёгкой дымкой хмельного озона.

Ничего, ничего
не шепчи мне во след:
и без слов говорят твои очи,
что прекраснее нет,
сокровеннее нет
и волшебнее нет
этой ночи.

Пусть дороги зовут,
пусть заветных минут,
каждый миг невозвратен и ярок,
только б ночи крыло
снова звёзды зажгло,
и вручило желанный подарок.

Согрей меня… Ладони холодны,
душа в снегу, и сердце коченеет,
согрей, чтоб я могла увидеть сны,
в которых мир под солнцем зеленеет.
Согрей меня. Вокруг так много вьюг,
так много льда и измороси синей,
и сразу стану я, мой добрый друг,
оттаявшей, воспрянувшей и сильной.
Пусть надо мной шаманят феврали,
и звёзды застывают от мороза —
согрей меня. Согрей и окрыли,
пока ещё я вовсе не замёрзла.

Услышать бы горячее: — Тоскую!
Услышать бы желанное: — Люблю!
Но только тишина опять колдует
и льёт отраву горькую свою.
Поймать бы токи нежности и страсти,
поймать бы обожания струю,
но снова не единой капли счастья,
и я почти у бездны на краю.
Увидеть бы в глазах живое пламя,
в движенье каждом — жажду обладать.
Но только ночь холодными руками
опять готова сердце разрывать…

Мне снова грезилось былое,
и снова душу жгло оно,
и древо плакало смолою,
и пахло вишнями вино.
По небу солнца колесница
катилась к западу легко,
и капли слёз на наших лицах
мешались с негой и тоской.
Мы расставались, мы прощались,
мы знали: это навсегда,
и безысходно целовались,
и берег гладила вода.
Немало ливней прошумело,
немало выпало снегов,
но помнит сердце, помнит тело
тот день и запах тех цветов.
И не забыть душе вовеки
восторга, счастья, красоты:
всё, что прекрасно в человеке,
в себе сосредоточил ты.
Прости меня за память эту,
(да будет жизнь твоя светла),
прости за солнечное лето,
когда я всё-таки ушла…

В глубине не увидишь дна.
Глубина до краёв полна.
И волнует сердце моё,
и зовет заглянуть в неё.
Глубину рождает всегда
самых чистых ключей вода.
И непросто найти ответ,
отчего в ней покоя нет.
Глубина не всегда видна.
и не каждой судьбе дана.
Что ей яростный всплеск весла?
Чтоб постичь ее — жизнь мала…

Бывают встречи,
для которых
мы и рождаемся на свет.
И, если нет их, то,
бесспорно,
в судьбе —
заглавной буквы нет.
И грянет день.
Придёт однажды
тот человек,
с которым ты
впервые ощущаешь жажду
ещё не взятой высоты.
И всё уже идёт иначе.
И мысль, и радость — глубока.
И каждый миг
так много значит,
что рядом с ним —
ничто века…

Идут поезда…
И как будто бы снова
из давних, подернутых дымкою лет,
доносятся запахи хлеба ржаного —
былых полустанков щемящий привет.
И ты — у вагона.
И взгляд незабытый,
и сбивчивых слов сокровенная суть,
когда паровоз, засвистев деловито,
ушёл, чтоб тебя в мою жизнь не вернуть.
Тот вечер, печально окутавший плечи,
тот ветер, щенком прикорнувший у ног,
оставили боль, от которой отвлечься
не легче,
чем топью пройти без дорог.
Идут поезда.
Незабудками вышит
летящий за ними простор луговой.
Я слушаю их, чтобы снова услышать
не звуки колёс — голос жизни самой.
Вдогонку смотрю —
нелегко оставаться …
Вот так и мечта исчезает из глаз.
А где-то, на богом оставленной станции,
грустит расставанье.
Точь-в-точь, как у нас.

Бреду опавшею листвой,
с невольной болью замечая,
как блекло небо надо мной,
как журавли кричат печально.
Ранима запахами трав,
в неуловимой дымке тлена
смотрю, как с дерева упав,
листок мостится на колено.
И мысль пронзительная вдруг
во мне нетронутое будит:
то не листва лежит вокруг,
а жёлтый пепел чьих-то сýдеб.
Кто день грядущий не догнал,
не долюбил, не досмеялся,
на грудь земли листком упал,
в печали птичьей затерялся.

Поосторожней со словами:
они и ранят, и казнят,
они порой в душе, как камень,
никем не убранный, лежат.
Поосторожней со словами:
ведь словом можно и убить,
прервав, как робкой свечки пламя,
чужой судьбы живую нить.
Поосторожней со словами:
всё то, что высказано зря,
как бумеранг придёт,
годами
в груди раскаяньем горя.
Поосторожней со словами:
в словах — завет, в словах — запрет.
В словах всегда живём мы сами,
а жизнь — одна.
Дублера — нет!

Я переплáчу, одолею
свою тоску, свою беду,
и станет жизнь моя светлее…
(А может я с ума сойду).

Я ни о чём не пожалею,
по крайней мере, на виду.
Обиды по-ветру развею
(А может я с ума сойду).

Моя потеря муки злее,
душа в горячечном бреду —
но я надежду отогрею
(А может я с ума сойду).

Бегу по призрачной аллее,
чтоб обогнать свою судьбу.
И верю: выстоять сумею
(А может я с ума сойду).

В краю, где старится мой дом,
корявый и сырой,
высокий каменистый холм
казался мне горой.
Я обдирала руки в кровь
о цепкие кусты,
стремясь в невиданную новь,
в объятья высоты.
И пусть я скатывалась вниз
и падала плашмя —
недосягаемая высь
опять влекла меня.
Я слёзы сглатывала зло,
я стыла на ветру,
но мозг всё так же остро жгло:
не сдамся, хоть умру!
И вот вершина. Стебли трав,
и камни средь травы,
хочу, на цыпочки привстав,
коснуться синевы.
О, этот миг, разящий миг!
Я тотчас поняла,
что мир отчаянно велик,
а я — до слёз мала…

Прощай, нерождённый Алешка,
сберечь я тебя не смогла.
Недаром в ту ночь по окошку
слезинка дождя проползла.

Недаром надсадно и глухо
в мозгу трепетало: «Постой!»
И боль, как слепая старуха,
толклась и толклась предо мной.

Прощай, нерождённый мальчишка,
тревога моя и печаль,
ничто у нас в жизни не вышло.
А жаль. До отчаянья жаль.

Прикрыты сухие ресницы,
бестрепетна горькая грудь…
Ты будешь, Алешка, мне сниться,
к земле мою голову гнуть.

Звоню… Кто услышит?
Кричу из остывшей,
почти одичавшей квартиры во мрак.
А ночь за плечом астматически дышит
разбуженным ветром и хрипом собак.

Звоню… Кто ответит?
Услышать хочу я
хоть слово, хоть отзвук,
хоть вздоха обман,
чтоб сердце, по бурям и бедам кочуя,
сумело воспрять от ударов и ран.

Звоню… Кто поймет?
Кто поделится мигом,
захочет помочь мне и боль охладит?
Звоню в пустоту.
И луна мертвым ликом
на руку, приросшую к трубке, глядит…

Ну, не сложилось…
Что же мне теперь?
Какого бога клясть?
За что хвататься?
Я не закрою перед миром дверь,
не стану бесконечно убиваться.
всплакну в подушку,
погрущу не раз,
боль пережив, себя переиначу.
Но не утрачу веру в нежность глаз,
в мою, ещё грядущую удачу.
И жизнь не остановится.
А ты,
поняв однажды главное, вернёшься,
и протянув мне белые цветы,
руки моей нечаянно коснёшься.
Возьму цветы, «спасибо» прошепчу
и, посмотрев сквозь мокрые ресницы,
уйду, умчусь, уеду, улечу,
чтоб встрече и судьбе не повториться…

По лестнице жизни по-разному движемся:
порой — как по маслу,
порою — с трудом.
Бывает, в поток человеческий впишемся,
бывает, по сломанным судьбам идем.

Сдираем колени и дышим зловонием
на тяжких ступенях,
во тьме,
без перил,
не веря в красу, доброту и гармонию,
и в Бога, и в значимость собственных сил.

Куда нас ведет эта вечная лестница?
К полёту?
К рассвету?
К стремленью творить?
К тем далям, где всё, наконец, перемелется,
и станет светлей и вольготнее жить?

Бежим и летим. Уповаем и падаем.
Несчётным ступеням не видно конца.
И некогда встать под небесною радугой,
дать руки друг другу, коснуться лица.

А где-то вдали одинокою светится
надежд неостывших живая звезда…
Суровая лестница, долгая лестница,
скажи, достижима ль она?
И когда?

Ах, эта средняя Россия:
ни пустоты, ни суеты,
слова и помыслы — простые,
глаза и улицы — чисты.

Ах, эти лица, эти лики
российских ласковых мадонн,
на куполах златые блики,
полёт стрижей и гвалт ворон.

И этих рек манящий колер,
и пашен солнечный разлив —
какое светлое раздолье,
какой чарующий мотив!

Идёт мальчишка и щебечет
о том, как лещика поймал,
а на облупленные плечи
пух с одуванчика упал.

Дорога тянется, белея,
вдоль говорливого ручья.
Грустит берёзами аллея,
составы дальние стучат.

Ах, эта средняя Россия, —
что может быть душе милей?
И если бы меня спросили:
— Где хочешь быть?
Сказала б: — С ней!

Всю жизнь проспишь,
все радости проспишь,
на ветер пустишь
сладость откровений,
и, может быть,
однажды загрустишь,
проснувшись, и увидев только тени.
Поймёшь,
что из каких-то райских кущ
к тебе сама жар-птица прилетала,
и зов её был трепетно влекущ,
но ты не смог отбросить одеяла.
Не смог её обнять и обонять,
и слиться с ней,
забыв про всё на свете,
хотя она звала тебя летать,
и сны с тебя срывала, словно сети.
А ты всё спал…
И, вымучась, она
отчаянно вскричала на пороге:
— Ничто из отупляющего сна
тебя не вырвет. Даже сами Боги!
…И тени, только тени пред тобой
такого фантастического счастья,
которое в сто тысяч лет
судьбой
даётся только раз
вершиной страсти…