ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ ПАРАЛЛЕЛЬ

III

Моросило… Ганичев брел по проспекту Пролетарской победы. Он жил на Гаваньской у самого взморья. На трамвае можно было бы в пять минут добраться до дому, но тогда пустой, тоскливый вечер делался еще длиннее.

Женился на чужачке, помог чужаку добраться до живого сердца стройки. Гордиенковское «выбиться, выбиться в люди» принял за творческую горячку, честолюбие девушки из предместья — за большое чувство жены-товарища. Не понял, что эти люди работают и живут, чтобы брать, а не давать. Оксана лгала ему, и он, обманываясь сам, невольно обманывал партию.

Он свернул на Гаваньскую. Спать еще рано. Вскипятит чай, поест и сядет за книги. Раз из партии не вычистили, значит может еще пригодится, надо готовить себя.

— Вас какой-то блондинчик с чудной фамилией уже раза два спрашивал, — доложила соседка, открывая Ганичеву дверь, — и сейчас на кухне дожидается…

Ганичев прошел на кухню. У окна сидел Шовкошитный и терпеливо смотрел на мокрые крыши. Когда Ганичев вошел, Олесь робко улыбнулся и, не вставая, повернул голову к нему.

— Ты? Как ты попал к нам?

— С почтовым, утром. — Олесь перестал улыбаться и настороженно взглянул на Ганичева.

— Идем чай пить, ты с дороги голодный, — Ганичев подошел к Олесю и обнял его за плечи. Он обрадовался ему. Если Олесь в Ленинграде, значит, не все его труды пошли прахом.

В комнате Олесь перестал дичиться.

— Вот. — Он, улыбаясь, достал паспорт, профсоюзный билет, отпускное свидетельство и отзыв с работы. — Все в порядке. — Олесь разложил на столе все свои документы и вопросительно взглянул на Ганичева.

— Ну, а теперь что ты думаешь делать?

— Не знаю. — Олесь опустил ресницы. — Я к вам за этим и при шел, Никита Тимофеевич. На севере жить больше неохота, а на Украину ехать… — Олесь вздохнул и, облокотившись на стол, собрал свои документы в кучку. — Нечего мне там делать…

— А с теткой повидаться тебе неохота? Ты же все скучал по дому…

— С тетей Казей мне не ужиться. — Олесь вскинул глаза на Ганичева. — Я по ее понятию теперь перебежчик. Трудно нам будет ладить, а на голое место ехать… — Олесь передернул плечами. — Лучше на нашей новостройке сидеть.

Ганичев внимательно посмотрел на Олеся. Олесь за эти месяцы не то чтобы вырос, он по-прежнему был очень хрупок, но стал как взрослей. Ганичеву понравились появившиеся в Олесе нотки сдержанности. Шовкошитный становился проще и лучше. «Парень стоит, чтобы ему помочь».

— А почему бы тебе в Ленинграде не устроиться?

— А с жилплощадью как? — Олесь покачал головой. — Вот и сегодня ночевать негде.

— Сегодня ты у меня ночуешь. Поедим, ты отдохнешь, а там поговорим, что тебе делать. — Ганичев вышел с чайником на кухню.

Олесь внимательно осмотрелся.

От Оксаниного владычества не оставалось и следа. Темные обои, этажерка с книгами. Олесь с удовольствием заметил полку стихов — Пушкин, Багрицкий, Светлов, Тютчев, Шевченко. Над столом географическая карта Союза и маленький кабинетный портрет Кирова. От того, что портрет был невелик и висел в скромной узенькой рамочке, он становился ближе и проще. И в том, как портрет был повешен, чувствовалось, что это не только изображение вождя, но и карточка любимого старшего товарища. Олесь вгляделся в Кирова. Он видел секретаря Обкома на открытии фабрики. Портрет хорошо передавал живое, чуть скуластое лицо, с слегка прищуренными глазами и характерную, ставшую знаменитой, улыбку.

Странное дело, Ганичева сняли с работы, по слухам, даже с выговором, но вся его комнатка подчеркивала, что Никита Тимофеевич считает Обком правым. Он чувствовал над собой право своей партии осуждать, исправлять его ошибки и по-прежнему продолжал считать себя ее частицей.

Олесь вздохнул. Покойный Данко не любил противоречий. Все несогласные с ним были подлецы, идиоты, завистники.

Олесь открыл лежащую на столе общую тетрадь. Это было нечто в роде дневника, заметки о прочитанных книгах, размышления. Следовало бы закрыть не читая, но Олесь не мог побороть любопытства, речь шла о Зигфриде и Хагене.

В последнее время я много читаю о культуре Запада и фашизме. Если бы занялся этим года два тому назад, многое сложилось бы иначе…

Недавно я прочел «Нибелунги». Фашисты утверждают, что это их евангелие и что Зигфрид — образчик стопроцентного фашистского героя. Но это далеко не так. Веселый, жизнерадостный Зигфрид — воплощение творческих сил народа, который фашисты поработили. И если «арийских героев» сравнивать с кем-нибудь из этой легенды, сомнений нет, они — одноглазый Хаген, не видящий жизни, не любящий ее. Они, как и Хаген — злобный, творчески бессильный ублюдок духа богатства, стремятся овладеть Зигфридом, сделать его своим. Но ведь Зигфрид — человеческая радость, радость человеческой нежности к любимой, радость творческого труда и, попадая в лапы фашистов-Хагенов, он гибнет.

Олесь взглянул на портрет Кирова. Этот человек по-настоящему любил город в тундре. Ганичев по-настоящему любил свое дело, стихи, Оксану… А Данко умел по-настоящему только завидовать…

Олесь опустил голову. Он сгорал от стыда за своего недавнего друга.

— Не соскучился? — Ганичев внес кипящий чайник.

— Стихов у вас сколько, — Олесь кивнул головой в сторону этажерки, — завтра вы уйдете на работу, я займусь, все перечту. А зачем вам Кобзарь? От Ксении Сильвестровны остался?

— Нет, — Ганичев усмехнулся и взял с полки «Кобзаря». — Это старый товарищ. С 1919 года со мною всюду ездит. — Ганичев перелистал книгу. — От Эдуарда Георгиевича память. Я этого «Кобзаря» люблю, во-первых, за то, что памятный, во-вторых, за то, что приметный.

Ганичев показал Олесю сбитый угол.

— Гайдамацкая пуля. Я в разведке был, книжка из кармана торчала. Ну, и попало рикошетом Шевченко от гайдамаков.

Олесь густо покраснел и сосредоточенно ощупал сбитый угол.

— Вы мне об этом никогда не говорили.

— Ты бы мне не поверил, — Ганичев осторожно взял «Кобзаря» из рук Олеся и поставил на место. — Есть вещи, браток, которые самому понять надо.

Ганичев неожиданно хлопнул Олеся по плечу.

— Ну, а теперь скажи, чей Шевченко?

— Наш, — Олесь улыбнулся. — Наш с вами, Никита Тимофеевич.

Олесю хотелось сказать, что ему понравился Киров над столом и вся обстановка. Но он счел неудобным об этом говорить. Ганичев еще подумает: недавно восстановленный кулак подлизывается к партийцу.

— Знаете что, — начал Олесь с набитым ртом. Проголодавшись после дороги, он налегал на печенье с маслом, — я по вас очень скучал. Даже письмо писать хотел. Только так и не собрался. А наши вам большое письмо написали. У меня в баульчике, после чая достану. Как вы думаете, если здесь на работу устроиться, общежитие дадут?

— Тебе, браток, учиться надо. За лето подготовишься и поступай в электротехнический.

— А разве меня примут?

— Если испытания выдержишь, примут. — Ганичев бегло просмотрел документы Олеся.

— У тебя что — из-за электротехнического института с советской властью расхождения начались? — вдруг смешливо спросил Ганичев.

Олесь помешал ложечкой в стакане.

— Вы знаете, — шепнул он чуть слышно.

— Сечь тебя, кукла ты этакая, было некому! Эх, ты — Кастусь Калиновский!

Олесь покраснел и сделал движение, точно собираясь встать.

— Я уйду!

— Сиди, Олеська! — Ганичев щелкнул его по носу профбилетом. — Получай завоеванное! А что мы дурь из тебя выветривали, так уж не будь в претензии.

— Я не в претензии, — Олесь сдвинул узкие, стрельчатые брови, не зная, рассмеяться ему или обидеться. — Только…

— Только изволь с завтрашнего дня все учебники купить и начать готовиться. Меня целый день дома нет, никто тебе мешать не будет.