ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ ПАРАЛЛЕЛЬ

VII

Гордиенко осторожно проскользнул в полуосвещенный коридор горсоветского общежития. Если Никита вернулся, он спросит о чем-нибудь и уйдет. Данила тихо постучал в дверь:

— Никиты Тимофеевича дома нету! Не могут уже до утра подождать, — сердито крикнула Оксана, — ночью лезут!

Данила застучал сильней.

— Говорят вам, товарищ Ганичев в командировке! — Оксана приоткрыла дверь. — Данко, — удивилась она, увидев брата. — Что с тобой? Что случилось?

Гордиенко молча вошел и повернул ключ в замке.

— Приготовь мне провизии и переодеться! Через 15 минут меня не должно быть в городе.

Оксана дрожащими руками натянула, платье.

— Данко, что случилось?

— Покамест ничего! — Данила начал разуваться. — Подай мне Никитины охотничьи сапоги. В ботинках по горам далеко не уйдешь. Я удираю за границу. Через полчаса взорвется трансформатор.

Оксана с ужасом посмотрела на брата.

— Ты что это?

— Я юродств не люблю… — Данила переобулся. — Собери мне на дорогу!

Оксана, склонив голову на бок, ошеломленно смотрела на него. Надо было что-то сказать, но все слова исчезли. Она сделала шаг к брату.

— Я тебя больше никогда не увижу?

— Как только начнется интервенция, я вернусь на Украину.

Оксана с грустным изумлением взглянула на него.

— Данко, этого же никогда не будет! Значит навсегда! — прибавила она тише.

— Не реви! Через минут десять меня уже хватятся…

Оксана молча вышла. Ей не переубедить Данко. Он свято верит в эту нелепость. Впрочем, переубеждать уже некогда, надо спасать Данко.

Оксана сунула в рюкзак нарезанную ломтями булку, масло, консервы. Она никогда больше не увидит брата… Даже весточки от него не будет. Оксана уложила в рюкзак оставшиеся от обеда котлеты…

Гордиенко кончил переодеваться и натягивал ганичевский тулупчик с прожженным локтем. Тулупчик был узок в плечах и с трудом сходился. Данила выругался и занялся поясом. Молодец Оксанка, поняла, что истерики не помогут.

Только что-то долго она копается. Ну, вот и шаги, наконец! Данила выжидательно обернулся к двери.

Но, когда дверь приоткрылась, в глаза бросились зеленые петлицы: на пороге стоял сотрудник ОГПУ.

Данила быстро опустил руку в карман, где лежало оружие, но в этот момент электрическая лампочка потухла. Гордиенко оттолкнул венного и, прежде чем тот успел что-либо сообразить, выбежал через заднее крыльцо.

— Никита! Воры! — комендант бросился в погоню за Гордиенко. — Твой полушубок сперли!

Оксана, услышав в коридоре крики и топот, выбежала на крыльцо. По шоссе впереди бежал Данко, за ним, размахивая наганами, Ганичев и комендант.

Возвращаясь из командировки, Ганичев почти силком затащил к себе коменданта. Ему не хотелось лишних разговоров с Оксаной. При чужом человеке первая встреча пошла бы ровней…

— Никита! — пробовала крикнуть Оксана. — Если ты меня любишь! Если любил!

Ганичев не расслышал ее слов. Он на минуту обернулся, помахал издали шапкой и кинулся за комендантом. Оксана, почти теряя сознание, прислонилась к косяку.

Из-под горы от ЦЭСа, наперерез Данко мчалось несколько красноармейцев из охраны, вооруженных винтовками.

Гордиенко, заметив встречную погоню, на минуту остановился и, перепрыгнув через изгородь, почти скатился к обрыву.

— Держи его, Никита Тимофеевич! — Корнеев, запыхавшись, подбежал к отсекру, — хотел гад весь ЦЭС взорвать!

Ганичев оттолкнул Корнеева и бросился вперед. Так вот кто этот вор!

Гордиенко бежал к реке. Застрелить его не представляло трудности, но с его смертью оборвались бы все нити…

Добежав до реки, Гордиенко остановился. Поперек бешено крутящейся порожистой речки, вместо моста, была перекинута тонкая подломленная сосна. Гордиенко нерешительно попробовал ее ногой. Сосна гнулась. Сорвешься — верная смерть. Бешеная вода разобьет о камень.

Гордиенко оглянулся. Погоня уже спускалась с обрыва. Он старательно прицелился и сбил бегущего впереди красноармейца. Товарищи кинулись поднимать раненого, чтоб он не скатился по обрыву в реку.

Гордиенко, балансируя руками, начал перебираться по сосне.

— Товарищ Ганичев! Уйдет гад в горы, — не поймать! — крикнул издали кто-то.

Ганичев вскинул наган и прицелился в смуглый в таких же черных завитках висок, как у Оксаны.

Сбитая с Гордиенко фуражка плюхнулась в речку. Гордиенко покачнулся и прыгнул на выступающий прибрежный валун. Он столкнул ногой в воду служившую мостиком сосну и, отбежав на бугор, почти не целясь, выстрелил в Ганичева. Ганичев вскрикнул и, качнувшись, схватился за плечо. Подбежавшие красноармейцы поддержали его.

— Ничего, рана не опасная! — Ганичев прижал к раненому плечу платок. — Не упустите его!

Держа винтовки над головой, красноармейцы начали осторожно переходить речку.

Вода под ногами крутила валуны, била по щиколоткам крупными гальками. Казалось, скользкое дно само уходило из-под ног. Ганичев крепко зажал рану. Только бы не закружилась голова. Он поднял глаза. Гордиенко мчался, быстро перебирая ногами, почти не касаясь земли. Ганичев сжал зубы, чувствуя, как нарастает прежняя острая, и ставшая вдруг такой осмысленной ненависть к Гордиенко.

Он вскинул наган. Гордиенко качнулся на бегу и, пробежав еще несколько шагов, тяжко рухнул.

— Обыщите! — Ганичев, шатаясь от утомления и потери крови подошел к трупу.

Гордиенко лежал ничком. Его перевернули. В черных волнистых волосах запуталась мелкая хвоя. Верхняя губа судорожно вздернулась и желтые неровные зубы ощерились, как у мертвого волка.