ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ ПАРАЛЛЕЛЬ

Гордиенко подошел к окну и сосредоточенно стал всматриваться в голые мокрые горы.

— У нас здесь хорошие ребята есть, — голос Ганса дрогнул. — Даниил Сильвестрович! Я все, что про Гитлера написано, понял. Гуго тоже. Теперь дали еще двоим прочесть.

Гордиенко обернулся.

— А я причем тут? Посоветуй ребятам записаться в кружок текущей политики. Рустамов ведет, а я техкружками руковожу. Не могу, к сожалению, полезным быть.

— Это ни вам, ни нам не интересно, — Ганс пристально поглядел на Гордиенко, — скоро ЦЭС передадут фабрике. Большой интерес нам торчать тут дежурным инженером. А вы могли бы…

— Что я мог бы? — Гордиенко отвернулся к окну.

— Вы многое могли бы, — упрямо повторил Ганс, надевая кепку. — Если замок будет плохо действовать — позвоните мне в мастерскую.

— Погоди, Ганс, — Гордиенко включил чайник, — напьемся чайку. — Ты в кино ходить любишь?

— Если в хорошей компании, отчего же.

— А я кино не очень люблю, театр как-то интересней. — Гордиенко разлил чай. — Вот я недавно в Ленинград в командировку ездил. Ходил в Александрийский. Да ты бери печенье, не стесняйся. Интересную пьесу ставили. Из старинной жизни. На дамах юбки обручами растянуты, генералы в мундирах, один генерал особенно занятный такой. Все расхаживает по сцене, заложив руку за борт мундира, и приговаривает: «Подлец, кто говорит, молодец, кто делает».

— Danke schon, — Ганс отодвинул допитый чай и встал. — Danke schon, — повторил он, надевая кепку, — а теперь я пойду. Если с замочком что неладно, звоните мне в мастерскую.

— Спасибо, Ганс, — Гордиенко встал проводить гостя. — Кстати, кто у вас на фабричном монтаже техникой безопасности ведает? Второй день баллоны с кислородом валяются под открытым небом. Долго ли до несчастного случая. Искорка от папиросы, а потом ищи, кто виноват. А ведь если взрыв — дело серьезное. Вся фабрика может сгореть. Надо об этом сообщить куда следует.

— Ja wohl, — Ганс приложил пальцы к кепке.

Гордиенко, усмехаясь, проводил его глазами и, подойдя к столу, налил себе крепкого сладкого чая.

IV

Олесь устанавливал на распределительном щите сигнальные лампы. Не торопясь, он вынимал из коробочки цветные стекла и, полюбовавшись их игрой, старательно прилаживал к рамке. Олесь работал с увлечением. Он монтировал пульт, за которым сам будет дежурить. Одно время Олесь побаивался, что на пульт назначат кого-нибудь другого. Данко очень обиделся на него: надо же было Олесю начать читать нотацию старшему товарищу, в личные дела никогда не следует вмешиваться. И насчет заговора надо было как-нибудь помягче. Все-таки Данко благородный человек. Сегодня утром вывесили приказ и там ясно сказано:

Электромонтера Шовкошитного считать по окончании монтажа распределительного устройства работающим на пульте — с оплатой по 5-му разряду.

Надо бы извиниться перед Данко, или даже не стоит извиняться, — все равно на работе не поговоришь по душам. А вечером пойти к нему и как ни в чем не бывало заговорить о Киеве, попросить Данко спеть…

Данко поймет, что можно быть хорошими друзьями и без политики.

Олесь закончил укреплять сигнальные стеклышки и отошел на шаг, чтобы полюбоваться своей работой. Зеленые, малиновые и золотисто-желтые стекла красиво отсвечивали на сероватом мраморе.

Олесь улыбнулся. Ему нравилось, как из монтажного хаоса формируется нечто законченное и по-своему красивое. Машинный зал, когда уберут накиданные по углам остатки материалов, будет очень красивым.

Олесь оглянулся, не видят ли товарищи, и вытащил из кармана узкий голубой конверт с заграничной маркой. Месяца два тому назад он написал Мэдж О’Кэннеди. Писал всю ночь, добросовестно проверяя каждое слово в карманном словарике, который купил вскоре после отъезда французов и носил всегда при себе.

Олесь писал обо всем, что могло интересовать ее. О том, как подвигается монтаж, кого премировали, объяснил, за что премируют, сообщил, что трансформатор из Ленинграда, а щит управления просто прелесть как выходит. На Ударной улице много новых домов, и скоро город совсем красивый станет. Здесь Олесь покривил душой. Он не любил новостройки, но ведь она интересуется их городом. И от этого город становился в глазах Олеся лучше.

Первые дни Олесь ждал ответа, обижался, беспокоился, дошло ли письмо, потом понемногу забыл.

И вот сегодня Кристенко, гримасничая, принес плотный голубоватый конверт. Олесь сперва рассердился, зачем в проходной не отдали письма ему в руки, но, разглядев, что письмо заграничное, от Мэдж, чуть не расцеловал Петруся.

Олесь распечатал письмо. Оно было не от девушки.

Русский товарищ!

Благодарим тебя за внимание к нашей Мэдж, но твое письмо опоздало и несколько недель валялось на ее старой квартире в Париже. 25 августа сего года Мэдж О’Кэннеди по приговору Британского имперского суда расстреляна в Дублине за измену родине.

Олесь непонимающими глазами посмотрел на размашистый угловатый почерк. За измену. Он не может этому поверить. Мэдж так любила свою страну. Может быть, он не так понял. Надо посмотреть в словаре. Нет, слово fussiiler обозначает расстрелять и только. Сомнений не могло быть.

Олесь уронил голову на пульт. Когда она его поцеловала, он почувствовал себя вором. Теперь он и убийца… Не стоит придумывать оправдания. Разве он и Гордиенко не хотели этого? Их единомышленники расстреляли Мэдж…

Ирландия — свободный доминион Британской империи. Украина будет, по словам Гордиенко, доминионом Третьей империи. Нет, не только по словам Гордиенко, Олесь сам хотел этого, помогал ему… Нет, ни за что! Ни за что больше! — Олесь разрыдался. — Отдать свою страну. А если Мэдж изменница своей стране, то Багрицкий местечковый «жид». Шевченко «низшая раса, пся крев». Да разве Шевченко для недолюдков, что сидят на шее у хлеборобов, писал? — Олесь стукнулся головой о мраморную доску. — Что тогда в жизни хорошего? Лизочка Пивчука, фирма «все для машины», инженер Гордиенко и компания… — А он еще сегодня хотел мириться с Гордиенко. Какой он дурак! Теперь нет ему спасения. Крестьяне его проклянут. «Убийца, лодырь, конокрад!» Конечно, и убийца и конокрад! Орлика-то пристрелил. — Олесь зарыдал сильнее. — Никогда, никогда нельзя простить. Он изменник своей страны, а не Мэдж. Нет, он больше не хочет, не может быть изменником.

Олесь вытер ладонью мокрые от слез ресницы и, пошатываясь, встал. Он должен сейчас же поговорить с Данко начистоту. Очевидно, Данко сам не уясняет себе всего.

Олесь поднялся в кабинет дежурного инженера. Гордиенко, наклонившись к столу, быстро писал что-то.

— Тебе чего? — недовольно спросил он. — Уже стеклышки вставить не можешь?

— Данко, — Олесь подошел к нему. — Ирландия английский доминион?

— Это еще из девятилетки известно.

— Украина станет немецким доминионом?

— Тише ты! — Гордиенко опасливо взглянул на дверь. — Прикрой плотнее. Чего это тебя политико-географический интерес обуял?

— Я не хочу, чтобы немцы расстреливали моих землячек! Слышите, Данко? Сам не хочу, и вам не позволю, — Олесь швырнул Гордиенко письмо, — читайте.

— Откуда у тебя заграничный конверт? — Гордиенко перегнулся через стол и тихим, прерывающимся от злости шепотом проговорил: — С заграничными шлюхами переписываешься? Хочешь, чтобы и тебя и меня в Соловках сгноили?

— Читайте, и скажите об ней еще раз так, по морде дам! Эту девушку убили за то, что она хотела освободить свою страну…

— У тебя бред, — сухо обрезал Гордиенко, — какую-то девку за дело пристукнули, так это трагедия. А что моя жизнь, Оксанкина жизнь, да и твоя собственная исковерканы, — так это в порядке вещей?

Олесь промолчал.

— Что ж ты молчишь? Крыть нечем?

— Что ж я спорить буду? — устало проговорил Олесь. — Вас же не переубедишь. Вы же машинка, завели вас и никак уже не собьешь с такта. Сами знаете, что это все неправда.

— Ну, ладно, — Гордиенко резко встал, — диспуты я с тобой разводить не стану. Но предупреждаю, начнешь наушничать, — я ж тебя в концлагерь упрячу. Любой следователь поверит скорее советскому инженеру, чем сосланному кулаку.

— Я не доносчик, — Олесь грустно посмотрел на бывшего друга. Ах, Данко, как вы можете так?.. Грязь все какая.

— Я все могу, я не панич, я пся крев. — Гордиенко взял Олеся за плечо. — Ступай домой. Я не желаю отвечать, если тебя в невменяемом состоянии хватит током.

Инженер проводил Олеся до проходной.

— Пропустите, — приказал он вахтеру, — они сегодня не могут работать. От истерики помирать изволят.

Он зло посмотрел вслед Олесю. Сколько сил, затрачено на эту дрянь! Он почти любил этого выродка, а теперь, изволите видеть, давай пану Шовкошитному рай земной и бесклассовый украинский народ.

Гордиенко круто повернулся и хотел уже снова идти на ЦЭС, но оглушительный взрыв оборвал его мысли. Данила взбежал на пригорок.

Со двора фабрики подымалось облачко белого пара. Там суетились сбегающиеся со всех сторон люди. Гордиенко, с трудом сдерживая нервную дрожь, отошел к ЦЭСовской будке.

Мимо пронесли носилки. На носилках корчилось окровавленное существо. Гордиенко отвернулся. Ему показалось: то, что было раньше Гансом, приподнялось и укоризненно взглянуло на него. Взорвалось всего два баллона. Фабрика не пострадала.