ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ ПАРАЛЛЕЛЬ

Данила молча ускорил шаг, но парни не отставали.

— Я понимаю, — вмешался Гуго. — Herr Ingenieur боится. Но если мы — двое раскулаченных — даже донесем на родственника ответственного секретаря парткома, крупного специалиста, нам не поверят, и какой нам смысл доносить? Мы в ваших руках, а не вы в наших. Мы будем молчать.

Данила остановился и заглянул в лица парней. Оба белесые, широколицые и коренастые, раскрасневшиеся от ходьбы и мороза, неожиданные союзники Гордиенко, тяжело дышали. Это был великолепным материал — тупой, прочный, тяжеловесный.

— Если вас так интересует международное положение, я могу рекомендовать серию статей Корнева в журнале «Октябрь» за этот год. Общее заглавие «Политические силуэты современной Германии». Журнал легко найти в любой читальне.

Парни переглянулись.

— До свиданья, — Гордиенко протянул Гансу руку. — У меня к тебе просьба. Поломался замок от чемодана. Я не могу никак сам починить. Зайди как-нибудь исправить.

— Завтра днем зайду с инструментами.

Парни взяли по-военному под козырек и исчезли в морозной дымке.

II

Марина примостилась у окна и, развернув тетрадь, начала готовиться к зачетам. Но мысли были далеко. Она последнее время исстрадалась.

Хорошо поется в песне: «Кабы любовь мою щирую знала, як мати дитину мене б кохала».

А как чужое сердце знать? И винить Даниила Сильвестровича нельзя, что не верит он ей.

Маринка, задумавшись, представила себе Гордиенко. Похудел как, бедненький, за эти дни! Некому о нем позаботиться. У Ксении Сильвестровны свой чоловик, а Маринка… Маринка нагнулась над тетрадью, стараясь, чтобы мать не заметила слез…

Тина внесла из кухни корыто.

— Собери белье, стирать буду.

— Мама, голубонька, я сама потом постираю!

— Собери, говорят тебе по-человечески. Не к добру замечаю, что больно аккуратная стала!

Маринка молча подала сверток. Тина замочила белье. Расправила к воде рубахи, потом снова скрутила жгутом и, подойдя к Маринке, молча хлестнула перекрученными рубахами по лицу. Маринка не спрашивала — за что. Она прижалась к стене и расширенными, полными ужаса глазами смотрела на мать.

Тина подняла худую, дрожащую руку и вцепилась в волосы дочери.

— Матерью божьей заклинала — береги подол, паскуда. Молила, подлую. Говори от кого? Сейчас же говори! — Тина стукнула Маринку головой об стену.

Пышная голубая роза из стружек слетела с гвоздя и упала в ведро с мыльной водой.

— Молчишь, подлая? Так я тебе скажу — Гордиенкин байстрюк будет!

Маринка продолжала молча смотреть на мать.

— Что же ты молчишь? — Тина выпустила ее волосы. — Думаешь, инженер, так управы не найдем? Сама Ганичеву в ноги кинусь, а правду найду. Советский закон такого не допустит, чтоб над сиротой насмешку делать. — Тина порывисто обняла дочь и, точно желая защитить ее, прижала к себе. — Силком подлюка в Загс поведут. Скажи, доню, ведь он подлый?

— Мама! — Маринка отпихнула мать. — Я не с Даниилом Сильвестровичем гуляла! Честное мое слово.

— Не с ним? — Тина отступила. — Так с кем же? Брешешь, подлая! Маринка, голубонька, признайся! Мать я, тебя не дам в обиду. — Тина кинулась к дочери, сама не зная, ударить или обнять ее. — Как же я слепая была!

— Не с Даниилом Сильвестровичем я гуляла, — повторила Маринка, — не ихнее дитя будет.

— А чье? Чье тогда? — Тина с силой ударила Маринку. — Говори, паскуда!

— На крыльце слыхать, как орете, — вошедший Хведько плотно прикрыл дверь. — За что, мамо, Маринку бьете? Если за сало, так котеночек вчера унес.

— Радоваться можешь! С самим Ганичевым породнились! Не простых кровей племянник будет.

— Хведько подскочил к Маринке и ткнул сапогом.

— Убью, паскуда, — выкрикивал он, избивая Маринку ремнем.

Маринка упала на колени.

— Ослепнуть мне на месте! Не гуляла с Даниилом Сильвестровичем! Не ихнее дитя!

Хведько опешил:

— А, может, правда, с Венькой путалась! Тут, мамо, дело темное. Оба они чернявые да скуластые. А если Венькин байстрюк, — он сам не прочь грех прикрыть. А, мамо?

Хведько оглянулся, ища поддержки. Тина, упав перед кроватью на колени, глухо рыдала.

— Тьфу, бабы! Одну лупишь, — другая ревет! — Хведько аккуратно повесил ремень на гвоздик и одернул косоворотку. — Ну, я пошел! Сегодня же разузнаю.

Тина на коленях подползла к избитой Маринке и, поймав ее руку, прижала к губам.

— Доню, прости, моя вина, не доглядела! Як щенята вы, мои родные, росли. Доню моя, нелюбая, прости!

— Сердцу не прикажешь, кого кохать, — глухо проговорила Маринка. — И винить вас за то не смею…

— Винить не смеешь, а простить не простишь! Маринка!

— Що, мамо?

— А ты свое дитя кохать будешь?

Маринка кивнула головой. И, опустившись на пол рядом с матерый крепко обняла ее.

III

Ганс, сосредоточенно осмотрел замок на чемодане.

— Вы б, Даниил Сильвестрович, его опорожнили. Я так не могу.

Гордиенко вынул из чемодана вещи и сложил стопочкой на постели. Ганс неодобрительно оглядел пушистый белый свитер.

— Это вы Олесю привезли из Ленинграда? Напрасно вы с ним так дружите. Пустой, беспомощный парень. Такие люди, как цветы во ржи. Никакой пользы.

— А от тебя пользы много?—подразнил Гордиенко.

— А от меня пользы нет, потому что меня до настоящего дела не допускают. А я б большую пользу стране давал.

— Чем же это? — Гордиенко закурил папиросу и угостил Ганса.

— Я бы хозяин был, — озлобленно бросил Ганс. — Мало что с головой на своей мызе можно сделать! Возле меня десятки людей кормились бы, а Шовкошитный на себя заработать не может. В прошлом году мачеха его одевала, в этом вы балуете, а он деньгам цены не знает. «Не люблю деньги». А зачем чужие берешь, если не любишь!

— А ты деньги любишь?

— Люблю. Я уважаю, кто много зарабатывает. — Ганс защелкнул замок и галантно подал ключ Гордиенко. — Ну, вот и готово.

Данила небрежно засунул ключ в карман и посмотрел искоса на Ганса. Ганс вертел в руках кепку и не собирался уходить.

— Сколько я тебе должен?

— Es macht nichts, — Ганс улыбнулся.—Разве что попрошу когдакнижечку какую почитать.

— А какие тебя книги интересуют? — Гордиенко подошел к книжной полке. — Вот хочешь — Джек Лондон? Это про Соломоновы острова. Вот послушай — «Король жемчужен».

Давид Грифс был шести футов росту, жилистый, сухопарый, русоволосый и голубоглазый. На всем побережья от Пика Гроз до Памбоку слова его были — законом. Темнокожие туземцы склонялись перед силой белого человека.

— М-да, — Ганс вежливо кашлянул, — тоже, значит, из тех?

— Из каких тех? Англичанин или американец какой-то, — Данила зевнул. — Я наудачу открыл… А вот хочешь Киплинга? Посмотрим, о чем тут:

Телеграфист Джонни был маленький невзрачный ливерпулец. Он никогда до этого года не покидал родного города, и ему было сейчас жутко на этом затерянном в таинственной чужой стране посту. Но он был белокожий. Гений и воля его расы стояли за ним.

Ганс снял кепку и присел на краешек стула.

— Даниил Сильвестрович, я журнал «Октябрь» прочел. Очень интересно.

— Периодики у меня нет, — Гордиенко поставил Киплинга на место. — Запишись лучше в библиотеку.

Ганс с усмешкой поглядел на инженера.

— Умный вы человек, Даниил Сильвестрович, — мне бы ваше образование…

— Тебе на электрика трудно будет учиться, монтерского дела не знаешь. Запишись лучше на заочные по машиностроению. Или, кажется, тут техникум открывают. Чего же лучше? Сперва техник, а потом инженер-механик. Вот тебе и мое образование.

— Ждать долго, — Ганс снова усмехнулся. — Да не об этом я говорю. А хорошо вы книжечки разные понимаете. Мне бы так во всякой политике разобраться. Я ведь в комсомоле был… Техсекретарем ячейки ФЗУ состоял… Интересно у нас тогда с МОПРом работа была поставлена. Оказывается, во всех странах подпольные организации есть.