ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ ПАРАЛЛЕЛЬ

Олесь прислонился к валуну и, поднявшись на цыпочках, заглянул за камень. Пел Венька Салых. Олесь не верил своим глазам.

Хрустнул сучок. Венька смолк и, дико оглядываясь, вскочил.

— А, горностаюшка! — облегченно вздохнул алтаец. — Иди!

Он протянул Олесю руку. Его вытянутые пальцы дрожали. Олесь крепко пожал алтайцу руку и прыгнул в мох около него.

— Ты пел?

— Молчи уж, горностаюшка! — сказал Венька, стараясь говорить обычным голосом, — чего зря зубы скалить? Ну, пел. Это наши песни, алтайские. Хорошие песни…

Венька повернул к Олесю бледное, покрытое крупным потом лицо.

— Хорошие песни, — тихо повторил Олесь. Он хотел сказать, что ему и в голову у не приходило смеяться над Венькой, но, вместо этого, прибавил: — Спой, Веня, еще!

— Нет, — Салых отер лицо, — ты знаешь, что я пел? — Он напел вполголоса дикую гортанную мелодию. — Понял?

Олесь мотнул головой.

— По-нашему! То есть по-немаканному, — досадливо поправился Венька. — Да чего грехи таить? У меня бабка шаманья дочь была. На камланья меня махонького водила. Я помню. Повалят оленя и нож ему в жилу. Кровь в огонь так и брызжет. Пар густой пойдет. Все поют. Прадед старый, жилистый был. В бубен бьет, скачут все, просят у Эркика, черта то есть, медведей, дичины послать побольше. Папаня мой, шаманий внук, без промаху бил. 36 медведей в сердце, 40 в глаз на месте уложил. Пули ему бабка наговорные носила. Ух, хорошо у нас! Места есть — никакой власти нету. Лес да горы. До самого Байкала все горы.

Славное море, священный Байкал,

Славный корабль, омулевая бочка…

Запел Венька…

— В бочке через Байкал переплыл? — с любопытством спросил Олесь.

— Песнь такая, — нехотя ответил Венька, — чудной ты!

— Веня, — Шовкошитный положил на плечо алтайца маленькую хрупкую руку. — Хорошо на Алтае? Ты так говорил, что мне, степняку, захотелось на твой Алтай. Ты сильно тоскуешь?

— Нет, пляшу от радости, что дом разорили и на край света сослали.

— Веня, — Олесь обнял его. — А почему бы нам не бежать? Один я боюсь, а вдвоем… По зарослям, по лощинкам доберемся до Ленинграда, а там…

— А там куда денешься, куда поддашься? — зло оборвал Венька. — Нет, горностаюшка, крепче замков стерегут нас горы Хибинские.

— Ерунда! — Олесь нахмурился и отстранился от Веньки. — Ты сам пел, — человек в бочке плыл, чтобы на родину попасть. А мало я в книгах читал о побегах? С каторги, из-под стражи!

— Так, когда и кто бежал? — с грустной усмешкой проговорил Венька. — Поразмысли-ка, горностаюшка. Бежать не хитрая вещь. Прошел станции две, три, да покупай себе билет, куда сердце зовет. А на родине-то как встретят? Прежний каторжник бежал, знал — в каждой рабочей каморке спрячут, в последней бедняцкой избе хлебом поделятся. А мы? — Венька повернул к Олесю широкое побледневшее лицо. — Нет нам, горностаюшка, путей. С медведями жить не станешь, к людям потянет. А как потянет к людям — первый встречный в милицию потащит. Враги мы им! И воздуху нам там нету. — Венька взмахнул рукой и страстно выкрикнул: — А я жить хочу, воздуху хочу, любви и уважения! А как жить, когда и отца и братанов моих в родном селе стоном народ клянет? Кто мне — кулацкому сынку — Авенир Фирсовичу поверит, что не враг я, что самому поперек пути рухнувшая пятистенная изба легла. И тебе тоже не поверят, — прибавил Венька спокойнее, — не простят, горностаюшка. Одно нам осталось, если самостоятельными людьми хотим быть, — работать. Мне за топор, тебе за винтики свои крепче держаться. Чтоб люди забыли, кто мы есть! Чтоб спросили меня, кто ты есть? Плотник, ударник и премированный бригадир — товарищ Салых! А ты что мечтаешь?

Венька изогнулся и заглянул в самые зрачки Олеся.

Но Олесь упорно смотрел в воду.

Венька прав, бежать некуда. Олеся повязали не москали, а украинские колхозники.

Олесь невольно позавидовал Мишухе Макаренко и Гансу Люттиху. У тех все просто, определенно. Отобрали хату, значит враги. Украинец не украинец, а раз голоштанник, посягнувший на куркульское добро, значит, враг.

Положим, Олесь тоже хамье ненавидит. Стрелял же он в Иващенку. Но не за сундук. За родину? А, пожалуй, родине-то пан Шовкошитный и не очень нужен. Олесь вздохнул.

— Веня, ты говоришь — они забудут?

— Что забудут? — не понял Венька, — что мы мироедские дети? А факт. Если мы себя на работе покажем. Разве, к примеру, мне какое препятствие чинят? Наоборот, на десятника учиться послали.

— Н-да, — Шовкошитный сплюнул. — А мне вот на инженера учиться не дали. Гордиенко можно, а мне нельзя.

При упоминании ненавистного имени Венька сердито засопел.

— Ты на таких не смотри. Держи свою линию.

— У меня, Веня, нет своей линии, — Олесь грустно улыбнулся и встал.

Парни молча пошли к городу.

Солнце играло на горах последним блеском.

VI

— Алло! Какие иностранцы? Ничего я не знаю. Товарищ Гордиенко в командировке, а я человек маленький. А? Что? Никита Тимофеевич, не узнал вас, извините. Французы, говорите? Откуда же? А, понял, внял… Рабочая экскурсия, с целью ознакомления с нашим Союзом? Ага, друзья СССР? Очень, очень приятно. Да, только на вашу ответственность. Я человек маленький. Да, пропуск сейчас заготовлю. Что? — Звирбель даже привстал. — Без переводчика? Куда же они его дели? голубики объелся? Скажите, пожалуйста, какая неосторожность. Нет, увольте, Никита Тимофеевич, я ж на медные деньги учен. Нет, не знаю, как быть. Да откуда же найти такого человека? Инженеры наши еще по-немецки, по-английски могут. Подождите, подождите, есть у нас тут. Через пять минут пришлю, — Звирбель бросил телефонную трубку, — Танюша, позовите Шовкошитного.

Олесь, весь перемазанный тавотом, осторожно, чтоб не наследить, вошел в кабинет.

— Вы меня звали, Владислав Владиславович?

— У тебя отец помещик был?

— Это что, из комендатуры спрашивают? — Олесь нахмурился. — Так все мои бумаги у них же лежат.

— Э, нет, просто я интересуюсь, — Звирбель замялся, — вижу — ты деликатного воспитания, значит, должен по-французски изъясняться.

— Немножко знаю, — удивился Олесь, — теперь забыл, а в Киеве мог легкие рассказики без словаря читать.

— Ну, вот видишь, я же знал, что ты интеллигентный мальчик, — Звирбель засуетился. — Иди, голубчик, к горсовету. Там французы приехали — экскурсанты. Ну, да Никита Тимофеевич тебе все объяснит.

— Мне ж переодеться надо.

— Что ты? Ты в самом рабочем виде, — Звирбель замахал руками, — пока ты будешь на Услонку, да обратно бегать, — люди ждут.

Олесь пожал плечами и, раскланявшись, вышел. Интересно, что за французы? Жаль, что Данко нет. Он любитель всяких иностранцев. По дороге к горсовету Олесь подбирал в памяти французские слова. Выговор у него, кажется, приличный, а вот как фразы строить — совсем забыл. Ну, ничего, по смыслу поймут.

У горсовета стояла кучка по-дорожному одетых людей. Женщины в коротких шевиотовых юбках и пестрых шарфах, мужчины в брюках, свисающих пузырями, и в толстых шерстяных чулках.

Ганичев стоял в сторонке и смущенно улыбался. Олесь подошел к нему.

— Эти? — спросил он шепотом, — о чем мне с ними говорить?

— А ты сумеешь? Поздоровайся сперва.

Олесь покраснел. Ему было обидно, что Ганичев ему не доверяет, и стыдно за плохое знание языка, а еще больше за перемазанную латаную ковбойку.

— Bonjour, camrades, — неуверенно начал он, подымая кепку, — je suis un onvrier de cette usine. — Олесь показал рукой на территорию фабрики и электростанции. — Et moi… — Олесь замялся и скороговоркой прибавил: — et tons mes camrades vous saluent.

Иностранцы заулыбались. Кто-то похлопал Олеся по плечу. Пожимая протянутые руки, Олесь снова подумал, что он весь перемазан в тавоте.

— Вы не думайте, что мы всегда такие грязные. Я прямо с работы. Смазывал мотор, а меня вызвали сюда.

Французы заулыбались шире. Им было приятно, что их гид — настоящий рабочий, один из участников этой сказочной стройки.

— Это ничего не значит, товарищ, — тепло проговорила невысокая темноволосая девушка в синем беретике.

Олесю она показалась чем-то похожей на юнгу из иллюстрированных детских книжек. Маленькая, смелая, ловкая, с подстриженными как у мальчика со старинных картинок каштановыми кудряшками. На ней был синий с белым воротничком жакет и короткая синяя юбка. На маленьких крепких ногах устойчивые желтые туфельки без каблуков. Олесь даже заметил, что у нее глаза темно-серые, зубы мелкие и очень ровные, а волосы вовсе не темные, как кажется с первого взгляда, а золотисто-коричневые, почти бронзовые. Олесь улыбнулся ей.

— Веди к фабрике, — шепнул Ганичев, подходя. По лицам он заметил, что Олесь понравился французам, и был рад этому. В первый момент он боялся, что Шовкошитный или не справится с языком, или отпустит какое-нибудь сомнительное замечание.