ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ ПАРАЛЛЕЛЬ

Олесь отвернулся. Дождь не стихал. Было бы нелепо встать и уйти. Нет, не мог Багрицкий сражаться против Украины, — он о ней так говорит в своих стихах…

— Никита Тимофеевич, Иосиф Коган был? — Олесь еще надеялся. Если никакого Иосифа Когана не было, тогда, значит, и строчки о нем только для идеологии. Может быть, Ганичев просто похвастал и не сражался он рядом с Багрицким.

— Таких парней, как Коган, тогда много было, — Ганичев подбросил в печку дрова. — Зябкий я, с тех пор как зимой в Сиваше искупался, — чуть сырость на дворе, так и трясет.

— Зачем это вы зимой купались? — неприязненно спросил Олесь.

Факт оставался фактом. Был ли, не был Иосиф Коган, но рядом с Олесем сидит его однополчанин.

Ходит слава над могилой,

Где лежит Котовский.

В конце концов, может же Гордиенко ошибаться. Почему этот грубый непонимающий ни стихов, ни тонких чувств парень прав, а поэт, чьи стихи для Олеся больше, чем стихи, письма дорогого близкого человека о родине, — ошибается.

Ганичев вытащил из золы печеную картошку.

— Я тебе про Сиваш, что ли, рассказывал? Так, конечно, я не нарочно в замерзший рассол полез. Когда брали Перекоп, меня какой-то шкуровец ударил палашом по голове. Я свалился с коня. Хорошо, еще кисти поводьями были замотаны. Конь у меня был знатный. Как рванется… Вынес меня на берег. Потом наши меня в степи нашли. Весь бок содран, голова в крови, а шинель и одежда вся ледяным коробом…

Олесь поежился.

Ему было как-то не по себе. Среди своих друзей он не мог припомнить героев. Правда, Данко и Олесь оба опоздали родиться. Задним числом не нагеройствуешься. Но все услонское быдло… Ни Макаренки, ни Люттихи не блистали храбростью… Даже у его отца не хватило мужества…

Олесь обхватил колени руками и пристально посмотрел в огонь. Данко как будто не трус. Да и Опанас не трусом описан. Но слава все-таки ходит над могилой, где лежит Котовский, а не Петлюра.

И самостийная Украина вдруг представилась Олесю бесконечно длинной, усаженной традиционными тополями, улицей. По бокам чисто выбеленные куркульские хаты. Кругом тын с непропорционально тяжелой калиткой, и на каждой калитке массивный четырехугольный замок. Из-под калиток ощеренные собачьи морды, а на крыльце каждого белого уютного домика восседают невероятно раздутые Сидоренки и Макаренки.

IV

За окном лил мерный холодный дождь. Гордиенко, придя с работы, переоделся, включил батарейку и пристроился на тахте с книгой. Случайно в клубной библиотеке отыскалась интересная книга о Германии — «Политические силуэты» Корнева. Данила был рад провести вечер один.

В студенческие годы, получив стипендию, он покупал конфеты, доставал интересную книгу и, спровадив куда-нибудь Павло Минченко, наслаждался вкусными вещами и одиночеством.

Данила заглянул в шкаф.

К чаю остался коньяк, халва и недогрызанная плитка шоколада. Данила забрался на тахту с ногами и, грызя шоколад, перелистал книгу. Биография национал-социалистических вождей и критический разбор их теорий.

Данила выписал две понравившиеся ему цитаты. В скобках пометил автора и издание. Попадется записная книжка кому-нибудь в руки, всегда можно сослаться на критическое освоение капиталистической философии.

Дверь скрипнула. Данила засунул в рот остаток шоколада и притаился на тахте. Он не хотел никого видеть. Но дверь приоткрылась, в комнату вошла Маринка.

— Дождь какой, Даниил Сильвестрович. — Маринка стряхнула платок и, чтобы не наследить в комнате, разулась у двери.

Гордиенко молчал.

— Вы на меня сердитесь, — Маринка подошла к нему и погладила руку. — Я так по вас соскучала. Мама под дождь уснула, Хведько на работе, а я тихонько, чтоб никто не видел… — Маринка прижалась щекой к его ладони. — Даниил Сильвестрович, не сердитесь, я ведь и уйти могу! Только скажите мне словечко. Маленькое словечко скажите, я и уйду.

Данила недовольно отстранился.

— Совсем стыд потеряла, только и думаешь, как со мной кохаться. Звал я тебя? Может быть, мне работать надо, а ты прибежала, мешаешь.

Марина виновато опустила голову и, взяв с табуретки мокрый от дождя платок, начала закутываться.

— Куда ты? Раз пришла — можешь остаться. — Гордиенко усадил Маринку на тахту и положил ей голову на колени. — Чеши за ухом.

Марина с осторожной нежностью поцеловала его.

— Даниил Сильвестрович, вы что читаете? Я тоже то читать буду. Я каждый вечер задачки все решаю и всю газету прочту.

Маринка помолчала немного, потом, робко поглаживая своего возлюбленного, продолжала:

— Я затем стараюсь, чтоб вы обо всем со мной поговорить могли… Я все думаю, какой вы ученый, и о чем это только вы все думаете!

Данила раздраженно встал и, стараясь скрыть раздражение, начал собирать на стол. Не хватило еще, чтобы он исповедовался перед этой холопкой.

Марина соскользнула с тахты и сосредоточенно, точно ища ключ к сердцу Данилы, стала рассматривать книжную полку.

За-ра-ту-стра, — прочла по складам Маринка и протянула руки к корешку.

— Не трогай, — закричал Гордиенко, — это инженерские книги, поселенцам нельзя!

Маринка быстро отдернула пальцы. Вот почему Даниил Сильвестрович так мало разговаривает с ней. Как она могла забыть, что он профсоюзный, а она раскулаченная? Не может забыть, что Маринки отец подкулачник. Сколько Даниилу Сильвестровичу горя самому куркулье принесло. Такой молодой, гарнесенький и только о деле, о работе думает. Маринка искоса посмотрела на Данилу… Ей хотелось приласкаться, но она не смела.

Проводив Маринку, Данила сердито хлопнул дверью. Вечер был окончательно испорчен. Что у него за жизнь? Жизнь рыжего из цирка! С бабой и то паясничай. Разыгрывай советского энтузиаста…

Он с горечью подумал, что Маринка оказалась самой требовательной из его возлюбленных. Она не просила подарков, не брала денег, она требовала любви…

Данила поправил висящую на голубой ленте белокурую девичью головку «Принцессы Грезы»; под ней — застланная белоснежным пикейным одеялом узкая опрятная кровать. Данила скорей бы умер, чем позволил возлюбленным прикоснуться к его по-девичьи чистой, аккуратной кровати. Бабушкины полотняные простыни и туго накрахмаленные наволочки с широкими прошвами и несмятыми углами ждали пани Гордиенко.

V

Олесь спустился к озеру.

Эти дни все как-то не клеились. Гордиенко Олесь видел только на работе и то мельком. Олесь старался избегать приятеля. Ему казалось, что если они останутся наедине, Гордиенко обязательно заговорит о «их деле». И Олесь не сможет посмотреть ему в глаза.

Хоть бы «это» скорее начиналось. Тогда б Олесь знал, что ему делать. Его место и в бою и в тюрьме рядом с Данко!

Впрочем, когда дело дойдет до тюрьмы, Данко вывернется, а посадит Олеся… Но все-таки хуже всего ждать, рассчитывать… Точно «это», как подводку коммутации, — можно по схеме делать.

Кучки узловатых карликовых березок и маленьких колючих елок окружали разбросанные по берегу валуны. Над самой водой подымался высокий, темный камень. Из-за камня неслась песня.

Осторожно раздвигая мягкие колючие елочки, Олесь перепрыгнул с кочки на кочку. Песня доносилась яснее. Певец выкрикивал какие-то заклинания, и его гортанные выкрики сливались в напряженную страстную мелодию.