ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ ПАРАЛЛЕЛЬ

Венька торжествующе поглядел на Шовкошитного.

— Однако я мечтал, что горностаю в клетке конец, — а советская власть наукой достигла. «Впервые в истории звероводства…»

Олесь внимательно всмотрелся в сосредоточенное восторженное лицо Веньки. Для вчерашнего полудикого охотника рождение каких-то зверушек было откровением.

— Тебе, Веня, легче, — перебил Шовкошитный, — не выдержав молчания, — тебе почти нечего забывать.

— Ну, тоже добра немало отобрали, — усмехнулся Венька, бережно складывая газету, — бедняцкий сын сюда не попадет.

— И все-таки тебе легче. Ваши избы сложены из свежесрубленных тайговых бревен, а наши хаты из развалин запорожских куреней. — Олесь помолчал и, не дождавшись Венькиного ответа, прибавил: — В ясные дни с крыши моего фольварка были видны Карпаты.

IV

Снежный крутень метался над мореной. Трудно было стоять, глядеть, дышать… Разыгравшаяся пурга сшибала с ног рабочих, сравнивала с землей глубокие котлованы, опрокидывала каркасы недостроенных зданий. На третий день работы прекратились. Люди отступали перед пургой. Только на первом участке, где руководил Корнеев, строители пытались поднять леса, точно знамя, еще выше…

Но к вечеру работать стало немыслимо. Леса плясали, как пьяные. Плотники, перезябшие, измученные, толпились в тесной кипятилке, курили козьи ножки, переругивались и, толкая друг друга, пытались пробраться ближе к печке. Прораб распорядился не расходиться и переждать, пока буран хоть немного утихнет.

— Разве это буран? — нерешительно подбодрял себя бородатый новгородец, побывавший на рыбных промыслах. — Вот на Терском побережье бураны. Вышла женщина на двор и в избу не вернулась больше. Весной у крыльца труп нашли. На побережье буран — зверь лютый. А здесь собака цепная. Силы в нем настоящей все же нет. На одном месте крутит.

— А ты бы, дядя, сильней хотел, простою больше было бы?

— Простой не мне убыток. Средний заработок все равно уплатят.

— Несознательность какая, Лука Фомич, — возмутился гревшийся у печки Венька, — простой плану прорыв…

Венька пространно стал объяснять, что такое план и почему его надо выполнять. Порыв ветра пошатнул наспех сколоченную будку кипятильника.

— Эк, задувает! Однако опалубку на верхнем этаже не сорвало бы…

— И очень легко сорвать может, — поддержал не без затаенного злорадства бородач. И как бы в подтверждение его слов дверь кипятилки с шумом распахнулась.

— Товарищи, — сорванный осипший голос десятника еле слышался за завыванием пурги, — срывает опалубку! Все на улицу!

Ворвавшийся за десятником ветер задул топку. Рабочие, застегиваясь на ходу, поднимая воротники и ругаясь, высыпали на улицу. Ветер креп. Сплошная белая волна неслась со стороны Юкспора, сшибала заборчики, катила перед собой бочки из-под цемента.

— Граждане! — кричал сквозь пургу Корнеев. — Десять человек охотников! Товарищи!..

Мимо Корнеева с тяжелым свистом пролетела длинная намокшая доска.

— Куда же лезть? До половины не долезешь, сдует.

— Ты сам прораб, сам и лезь! — крикнул Санька Хотов, топоча от холода и испуга за собственную дерзость.

— И полезу, — Корнеев вырвал из рук Саньки топор, поднял воротник и, втянув голову в плечи, начал карабкаться по колышущимся лесам.

— Энвер! — крикнул Корнеев, добравшись до первого пролета. — Подбери трех стоящих ребят и лезь!

Рустамов окинул слезящимися от ветра глазами толпу. Плотники угрюмо молчали.

— Ребята, — неуверенно начал Рустамов, — укрепить необходимо, тройная оплата.

— Бросьте, товарищ Рустамов, — Венька растолкал сгрудившихся плотников, — раз такое дело, что сорваться можно, деньгами никого не соблазнишь.

Рустамов поднял глаза. На лесах сквозь белую пурговую пыль темнела высокая скорченная фигура. Корнеев дополз до второго этажа и остановился передохнуть.

— Зинка! Товарищ Климчук! — крикнул с отчаянием Рустамов. — Мне вдвоем с Корнеевым не управиться, ведь гордость нашу, наше переходное знамя рвет!

Зинка вздрогнул. Ему верили, его звали. Он гордился именем ударника, теперь пришла минута завоевать право на это имя. Зинка подбежал к лесам и схватился за обледеневшие поручни.

— Свой город строю, товарищ Ганичев! — прошептал Зинка синими от холода и страха губами.

— Куда, соплястый! — оттолкнул его неожиданно выскочивший толпы Венька Салых. — У, язви тебя! Вперед бригадира лезешь!

Венька подтянулся на руках и сильным рывком перебросил свое коренастое тело на галерею лесов. За ним кинулась Маринка и еще несколько парней из молодежной бригады.

На уровне третьего этажа начинались сквозные леса. Их возводили наспех. В мае не ждали буранов. Венька зажмурился. Слева — осклизлый, еще не просохший бетон, справа — мутные белые крутени. По ними сорокаметровый срыв. Венька упал ничком на скользкие шатающиеся доски и по-змеиному пополз на животе. Временами сквозь колющиеся снежные иглы ветер с Гольфштрема доносил океанское тепло.

— Энвер Асанович! — крикнул Венька. — Снег-то теплый! Вот чудно. Рустамов повернул к Веньке сизое озябшее лицо, но тотчас же спрятался в воротник. Налетевший снег запорошил глаза.

Впереди их, вобрав голову в плечи, Корнеев полз по шатающимся лесам. Встать было опасно. То лежа на животе, то приподымаясь на коленях, Корнеев ударами топорища забивал готовые выскочить из расшатанных гнезд распоры. Ползший за ним Рустамов накидывал проволочные петли на стойки. Венька клещами туго затягивал проволоку и помогал Маринке опутывать стойки крепкими просмоленными веревками. Зинка и остальные ребята, ругаясь и плача от боли в распухших пальцах, торопливо укрепляли доски в пролетах лесов.

* * *

— Ты почему полез? — Маринка распустила намокшие от снега волосы и, сидя у самой печки, сушила их.

— Промокла? — Венька осторожно притянул Маринку к себе.

Кругом на дровах, сложенных канатах и мешках спали перезябшие парни. Рустамова била лихорадка, и он сквозь сон бормотал гортанные татарские слова. Ему мерещилось Баку и сухой обжигающий губы ветер. Стараясь уйти от этой надвигавшейся жары, Рустамов вертелся на мешках и толкал примостившегося рядом Зинку. Зинка не спал. Лежа на спине с широко раскрытыми глазами, он думал. Щемило отходившие в тепле руки и ступни. Кожа на лице саднила и зудела. Стоило прикрыть глаза, и Зинке начинало казаться, что под ним не добротно уложенные кубометры дров, а сумасшедшие, раскачивающиеся доски. Зинка вздрагивал и подвигался к Рустамову. Ныли перезябшие пальцы, но Зинка вдруг необычайно ясно почувствовал — не лезть было нельзя. Когда десятник кинулся к лесам, перед Зинкой как на рябеньком полотне самодельного клубного экрана пронеслось — добродушная усмешка Ганичева, крепко пожимающего озябшие пальцы раскулаченного подростка, глухой негромкий голос Никиты Тимофеевича: «Ведь наш город, товарищ Климчук, строим. Как ты думаешь, выполним наш план?» Полюбившиеся вечера в клубе. Техкружок. Занятные черточки на бумаге, складывающиеся в слова и цифры. Потрепанная юнгштурмовка Рустамова, внимательно выслушивающего жадные Зинкины paспросы. Докторша в поликлинике, заботливо перевязывающая пораненную Зинкину руку… Позови его Корнеев сейчас, он вскарабкается снова под самую крышу четырехэтажного флотационного корпуса. Хлесткий пурговый ветер обжигал кожу, смывал с Зинки клеймо изгоя. Когда после шатающихся лесов заиндевелые валенки уперлись в рыхлый снег, Корнеев молча стиснул бригадиру руку. Дрожащий от пережитого волнения и малярии Рустамов обнял Зинку за плечи.

— Спасибо, товарищ!:

— Всей бригаде большевистское спасибо! — Корнеев пожимал красные; вздутые пальцы обступивших его парней.

«Большевистское спасибо», — тихонько улыбнулся Зинка, укрываясь широким сухим мешком. Зинку будут учить. Он станет нужным, не останется иногородним в новом городе.

* * *

Ветер гнул плохо пригнанные доски кипятильника, и в щели врывался мелкий колкий снег. Топка бросала желто-красные вытянутые блики на спавших вповалку парней. Венька и Маринка стерегли огонь.

— Не балуйся, — сердито шепнула Маринка, — я знать хочу, почему ты полез?

— Я бригадир, я должон, — быстро: ответил Венька.

— Знамя упустить было жалко, — прибавил Венька, подумав.

Он и сам не понимал хорошенько, что толкнуло его карабкаться по шатающимся, гнущимся от ветра и людской тяжести доскам. Венька начал ощущать какой-то долг, важность которого и сам понимал.

— А я нарочно, — шепнула Маринка, — на зло тем… куркулью нашему, как я почуяла, що они рады, смеются, что по-ихнему… Заколыхнуло у меня в сердце. Нет, умру, да не по-ихнему… По-своему умру. Гляжу, — Маринка провела ладонью по скуластой Венькиной щеке, — и ты решился.