ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ ПАРАЛЛЕЛЬ

II

У новой улицы будет звонкое, точно имя веселой станицы, название — Нагорная. Нежно-желтые как зерна молодой кукурузы новые домики рассыпались по пологим отрогам Айкуайвентчорра. В штурмовом апреле должно было вырасти девять двухэтажных домов, но строители выдвинули встречный — десять. Десятый дом «Первомайский» был особенно счастливый — в конце апреля прочно установилась весна. Работали в синих брезентовых комбинезонах.

Венька Салых, не спеша, прилаживал доски между стропильными ногами. В широком балахоне он напоминал маленького бобра, суетящегося у плотины. Венька, как и бобер, чувствовал древесину нюхом. Марина работала рядом, она старалась точно повторять движения своего бригадира, так же наискось подымала топор и косо, как учил Венька, врезывала голубоватое широкое лезвие в свежие розово-желтые доски.

— Однако, Марина Адамовна, — усмехнулся Венька, — не даром мои труды пошли, не хуже иного паренька топором орудуете.

— А ты думал, что дивчина так вовсе дурная?

— Думал бы, что дурная, не учил бы. Князевую слегу на пару обшивать будем? — Ванька придвинулся к Марине и заглянул ей в глаза.

Обшивать князевую слегу, балку, пролегающую по хребту крыши, — честь. Обыкновенно бригадир выбирает на эту работу самого опытного плотника. Последний удар по князевой слеге заканчивает постройку дома.

Веньке парни из его бригады не раз намекали, что он чересчур много внимания уделяет Маринке.

— Надо, граждане, культурность и социалистичность понимать, — давал отпор несмущающийся бригадир. — В газетах писали — дорогу и квалификацию женщине. Я над Мариной Адамовной шефство держу и глупостев никаких себе не позволяю, — угрожающе прибавлял Венька, — а замечу кто лезет… — Венька тряс топором.

Положение бригадира связывало его мечты. Он не мог прямо сказать Маринке о своих чувствах. Если Маринка высмеет его любовь, тяжело станет вместе работать. Маринка не получит настоящую квалификации, а он навсегда потеряет право видеть каждый день любимую девушку. Стараясь делать приятное Маринке, Венька надеялся что Маринка сама намекнет ему, что он не плохой парень, что… Но когда Маринка подходила благодарить бригадира за ту или иную услугу он смущался, хмурился и грубо обрывал: «Должон, потому и делаю».

Когда Венька заговорил о князевой слеге, Маринка сощурилась и, достругивая сокол, начала негромко напевать.

— Так как же, Мариша, на аккордную работу согласна? — Ты бригадир, тебе и виднее.

— Мариша, — Венька дернул пилу, — я б поинтересоваться хотел…

Густой предобеденный гудок заглушил его слова.

— Шабашить пора, товарищ бригадир, — крикнула Маринка, проскальзывая в узкое слуховое окно. На чердаке, усыпанном толсты: слоем опилок, пахло нагретой древесиной. Щелки еще не покрытых дранкой обшивок золотились узенькими солнечными полосками.

— Вот и десятый Первомайский без минуты готов, — Венька бережно спрятал в мешок инструменты и зачерпнул кружкой воду из стоящего поодаль ведра. — Руки сполоснем, подзакусим и прогуляемся с вами, Марина Адамовна, по новому домику. Комнатку себе потеплей выберем!

Венька подмигнул и, набрав в рот воды, прыснул на руки.

— Гигиена, — торжественно объяснил он, размазывая смешанные с водой слюни по ладоням.

Марина, мягко улыбаясь, разостлала большой синий платок, нарезала толстые ломти вкусного круглого хлеба и намазала повидлом. Венька, умывшись, достал жирную розовую в золотистой чешуе зубатку.

— Колхоз, Марина Адамовна, — ухмыльнулся Венька, очищая для Марины рыбу, — я полагаю однако вдвоем и колхоз дело хорошее.

— С хорошими людьми все хорошо.

Венька и Марина ели не спеша, серьезно прожевывая, и только изредка перекидывались словами.

— Пойдем комнату выбирать. На собрании говорили — ударникам строителям в первую очередь, — прибавил Венька, неуклюже слезая по приставной лестнице в коридор.

— Отчего ж свою работу не посмотреть, — уклончиво ответила Маринка, спускаясь вслед за Венькой.

Длинные солнечные четырехугольники пестрили коридор. Пахло стружками, свежим деревом и лаком. По полу темными черточками играли переплеты больших застекленных рам. По одной из раскрытых дверей Филипп Климчук лениво водил кистью.

— Ты чего в обеденный перерыв работаешь? — недружелюбно спросил Венька. Он не любил среднего Климчука и жалел, что, расчувствовавшись на субботнике, принял его в молодежную бригаду.

— А разве поспеешь? Десятник приходил, велел к вечеру кончить. Темпы ударные, а кисти малярные, простые, не золотые, газет не читали, обязательств не давали.

Венька заглянул в комнату. От того ли, что окна были на юг, от того ли, что молодая древесина еще не успела загрязниться, но комната показалась Веньке особенно светлой и чистой.

— Мариша, — позвал Венька, — стеклышки какие, однако ни одного пузыря, по душе мне эта комната, теплая и к югу.

— Ну, что же, — Маринка деловито осмотрела печь, — запиши номер подавай заявление. Я к тебе в гости приходить стану, — не выгонишь?

Венька расплылся в улыбке и, вытащив небольшой, со следами грязных пальцев блокнот, записал номер будущего жилья.

— Эх ты, чаллон желторотый, — отозвался Филипп, — стекол не видал. Да в прежнее время за полтинник еще цветные тебе вставили бы. Хату, скотину всю отобрали, а он, как дитя малое, стеклушкам радуется.

— Вот и радуюсь стеклушкам, — Венька круто повернулся на каблуках и подошел к Филиппу, — пять тысяч овец, три тысячи маралов отец имел, а мы, детвора, в курной избе сидели, печь топили — дым мешками таскали, заместо стекла, что солнышку ход дает, пузырь олений темь стерег. Кешке, братану моему, пристала трахома от грязи. Знахарь глаз ему загубил. Мать родами померла, ее через узкую дыру в избе тащили. Фельдшера отец поскупился позвать. Отец на золоте ел, а встать с сундука боялся… Да, а я вот в светлой комнате, как помещик прежний, жить стану. Мариша захворает, ее задарма лечить станут.

— По роже видать, что ты в роде чечни или калмыка гололобого, азият, — Филипп опустил кисть в ведро. — Им тоже, дед рассказывал, зеркальце да бусинку пустяшную сунешь, а они тебе быков пару здоровых пригонят. В прежнее время их, за людей даже не считали.

— Не социалистично выражаешься, — Венька подошел к Климнуку вплотную.

— Давно ли тебя, социалиста, раскулачили? Ты начальству голову морочь, а не мне.

— Молчи, аспид! — Венька сжал плечи Климчука.

Филипп, шатаясь, опустился на колени. — Пусти, я пошутил.

— Будешь, аспид, контрреволюцию в моей бригаде разводить, всю охру вылакать заставлю, — пригрозил Венька, пригибая Филиппа к ведру, — лакай.

— Пошутил я, — жалко повторял Филипп, — пусти, Веня.

Венька, наконец, выпустил Климчука. Филипп одернул смятый комбинезон и, приглаживая каштановые кудряшки, пробормотал вслед Веньке:

— Восстановят тебя, жди! Как ни старайся, они нам все равно веры не имеют.

Филипп энергично мазнул кистью по двери. По коридору шел десятник Рустамов.

— Ты, Климчук, отчего не отдыхаешь? — удивился десятник. — Еще гудка не было.

— Жертвую обеденным перерывом в пользу строительства, — бойко отрапортовал Филипп, сдергивая кепку. — Как десятый дом наш строительный подарок городу, не жаль и лишнее поработать.

— Лишнее работать вы не обязаны, — сухо ответил Рустамов.

— Я добровольно, инициативу проявляю, как сознательный рабочий…

Но Рустамов, не дослушав, прошел дальше. Нужно было разыскать Веньку и известить молодежную бригаду о торжественном производственном совещании.