ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ ПАРАЛЛЕЛЬ

За ужином Оксана рассеянно пила чай с молоком и даже не заметила, как Данила съел ее хлеб с маслом,

— Папа, вы Лелечке безрогую козу искать будете?

— Конечно, буду. Комиссионные и клиентура на Гоголевской валяются. Вместо научных работ по зоотерапии, я должен искать эту козу. Я мог бы, основываясь на опыте, создать ряд ценнейших научных теорий…

Данила толкнул под столом сестру и потянулся к маслу, но Сильвестр Григорьевич заметил его маневр.

— Мерзкий мальчик, он ест третий кусок и думает — никто не видит. Мать по слабохарактерности молчит, а Оксана довольна — обманула отца.

— Сильвестр, он растет.

— Он растет, а я на него как вол работаю. Ты думаешь, ты масло ешь? — обратился Сильвестр Григорьевич непосредственно к Даниле. — Ты ешь мозг твоего отца. Чтобы прокормить тебя и Оксану, которая все время огорчает меня, я с утра до ночи работаю. Я растрачиваю свой мозг. Я — интеллигентный человек — унижаюсь перед полуграмотным Шовкошитным с Молочной Балки. Ты знаешь, подлец, что значит создать и сохранить клиентуру? Ты знаешь, что значат неблагополучные роды у Маруськи? Это смерть, голодная смерть.

— Теленочку? — переспросила Оксана, широко раскрывая глаза.

— Нет, тебе, Даниле, твоей матери и мне. Марусин отец — бык Альфред — был вывезен из Дании покойным графом. Маруся уже в телячьем классе имела медаль. Кто же станет лечить скот у ветеринара, погубившего Марусю? Кто доверит такому мерзавцу своих коров? Вы должны, дармоеды, молиться за Марусино здоровье. А если Шовкошитный позовет к Марусе ветеринара Бромберга с Шевченковской, — продолжал рисовать ужасы Сильвестр Григорьевич, — и Бромберг благополучно примет у нее теленка, тогда вся округа начнет лечить скот у Бромберга. А если я не внушу достаточно уважения этому полуграмотному болвану, если мадам Бромберг достанет вовремя птичьего молока для его выродка, он наверное позовет Бромберга. Я должен одновременно не терять ни на йоту своего достоинства и заискивать перед этим идиотом. Ты понимаешь теперь, мерзавец, что значит создать и удержать клиентуру?!

Данила поспешно доел хлеб с маслом. — Понимаю.

— Ты, наконец, понял, негодный мальчишка, что это масло — мой мозг и мои нервы? А ты с преступной легкомысленностью уничтожаешь его. Где кусок, который ты намазал? — Сильвестр Григорьевич пошарил рукой по столу.

— Я съел его, — спокойно ответил Данила.

Оксана фыркнула.

— Ты съел? — ветеринар побагровел от возмущения. — Галина, наши дети убьют меня. Эта негодница уже начала мальчишкам цветы подносить. Этот бандит с цинизмом заявляет, что мой труд для него ничто. Он съел три куска хлеба с маслом.

— Сильвестр, им спать пора, — страдальчески перебила Галина Михайловна. — Идите, дети.

Брат и сестра быстро выскользнули из столовой.

* * *

Оксана все лето ходила по пятницам на базар. Высматривала можару Шовкошитных. Встретив, наконец, Мефодия, она протолкалась к нему дернула сзади за свитку.

— Тебе чего? — гаркнул Мефодий, но, узнав дочь ветеринара, смягчился. — Что, паненка, скажете?

— Вот вашему мальчику, — Оксана ткнула пачку открыток, обернутых в фольгу от шоколада.

— Ну, чего тебе? — Мефодий с удивлением взглянул на открытки и, видя, что девочка мнется и не уходит, вынул из кармана грязную розовую бумажку в сто тысяч, — на, ирис себе купишь.

— Не надо, — Оксана обиженно покачала головой, — а вы его в сливках уже купали?

— Що? — Мефодий расхохотался и поднял Оксану на воздух. — Дывытесь, добры люди, ция дивчина мыслит, що я своего хлопчика в сливках купаю, а? Моей невесткой охота быть? Подожди годочков десять, так и быть пришлю сватов.

Оксана вырвалась и стала на землю.

— Я думала вы вправду, а вы, — голос ее дрогнул от горькой обиды, — вы все врали. — Она толкнула кого-то головой в живот и убежала.

Потом Оксана долго вспоминала свой стыд на базаре и раскатистый смех Мефодия.

«Интересно, — подумала Оксана, — помнит ли сам Олесь меня?» Оксана почувствовала, что ей было бы неприятно, если б Шовкошитный помнил ее детскую влюбленность.

III

— Мамо, вы Олесю денег не давайте больше, — угрюмо выдавил Хведько. — Я и Маринка вам на детей помогаем, а вы все малохольному.

— Мовчи, подлюк! — крикнула Тина, отжимая мокрую скатерть. — Съезжу бельем поперек рыла, узнаешь — мать учить. В отца бесстыжего пошел. Если бы не Мефодий Богданович, в голодный год сдохли бы вместе с батькой твоим проклятым.

^:— Мамо, вы отца не трожьте. — Хведько встал. Его заячья губа вздернулась. — Я не маленький, понимаю, за что батько страдает.

— За то, что хоть плут, а дурень твой батько. Ховал куркульское зерно под сельрадой и попался. — Тина вытерла руки и сердито подошла к кровати.

— За то, что вы своим подолом глаза ему запорошили, — крикнул Хведько, — Мефодий Богданович, Мефодий Богданович… А как pacкулачили вашего Мефодия Богдановича, и мы все пострадали. Шовкошитное отродие хоть пожил, до семнадцати лет, как ляльку, в пуху держали. А я? За что, как не за ваш подол, свободы лишился?

— Мовчи! Если бы вы все с вашим батькой еще в Куманивке сдохли, была бы я пани Шовкошитна, первая кобета на округу. Ты думаешь, мало добра пан Мефодий твоему батьке зайчегубому отсыпал, чтоб со мной без помехи кохаться.

— Не ломайте комедь, мама. Никогда бы Мефодий Богданович на вас не женился. Я тоже понимаю, не маленький. Мефодий Богданов помер — и царство ему небесное, а Олексу Мефодиевича я до вашего кошелька ходить отважу.

— Бесстыжие глаза, — Тина швырнула мокрое белье в лицо сына, — что на мать говорит! Проклинаю я тебя материнским проклятьем. Чтоб земля тебе ноги жгла, вода горчила, хлеб камнем поперек горла застревал, Петроченко проклятый. — Тина упала на постель и истерически зарыдала. — Если бы не вы, постылые, я б еще в голодный год пани Шовкошитной была. Пан Олесь мне сыном был бы.

— Что это? На весь коридор крик? Тина плачет? Что с тобой, коханочка? — на пороге стоял Олесь. — Это Хведько опять тебя расстроил?

— Ой, розочка моя, котеночек мой. — Тина обняла парня. — От своих детей одно горе вижу, так хоть на вас, мой цветочек, полюбуюсь. — Тина зарыдала сильней.

— Как не стыдно, Хведько, я без матери рос, так знаю, что значит материнская ласка. А ты и ценить мать не умеешь.

Хведько молча выскользнул из комнаты.

Олесь уселся на кровати и, целуя Тину, приговаривал:

— Пусть я тебе, Тиночка, не родной, а много ты от родных детей ласки видишь? Ты же меня вырастила. Я ж твой цветочек, твой беленький котеночек.

— Котеночек мой, — Тина обняла Олеся. — Только у меня и радость вас видеть. Всегда деликатное что-нибудь скажете. — Олесь поцеловал мачеху в губы.

— Дай десятку. Пожалуйста, Тиночка! Я в кино хочу сходить. Знаешь, Тина, я в нее влюблен. Ты подумай только — она могла выбрать Ганичева, а выбрала меня.

— Так, котеночек мой, она не дура. С вами зоревать — что в молоке купаться.

Олесь усмехнулся.

— Ну, давай, Тина, гроши. За красоту мою в кино даром не пропустят — и в буфете угощать не станут.

Тина вынула кошелек и высыпала Олесю на ладонь все, что было.

Олесь пересчитал мелочь:

— Мало.

— Больше, панич, нету.

— Как так нету? Я поищу сейчас: можно?

— Да где хотите, смотрите. Нету больше. — Тина отвернулась.

— А это я сейчас посмотрю. — Олесь обнял Тину и стал шарить по карманам, потом сунул руку Тине за шиворот. — Ага, вот где пенензы захованы. Да еще зашиты. А ну-ка, не двигайся. — Олесь перочинным ножиком вспорол нашитую на Тининой рубашке заплату.

— Ну, тут побольше десятки будет. Ничего, Тиночка, — он поцеловал Тину. — Мне все пригодится. Ты запиши. Когда буду техником, отдам.