ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ ПАРАЛЛЕЛЬ

— Вы только послушайте, Григорий Григорьевич, — пищал толстенький прораб, — досок маловато, цементу вовсе нет, гвоздей в долг с трудом достаем и, наконец, кто же зимой строит? Наперекор природе премся.

— Да, затруднения временные, но чувствительные. Кстати, Владислав Владиславович, нельзя ли с линии взять одного монтера на внутреннюю проводку? Кого-нибудь потолковей?

— Не берусь никого рекомендовать, — живо возразил Звирбель, — вам должно быть известно, монтеры — лодырь на лодыре. Или бывшие преступники, или люди, никогда не работавшие, лавочники, бакалейщики. Вот светлейший князь Радзивилл изволит идти за материалом, — ехидно добавил Звирбель, завидя Шовкошитного, — свой материал наверно уже перепортил. Вы на одну, походочку обратите внимание. Гонору-то сколько! А работать ему трудновато — горе-монтер.

Шовкошитный, заметив стоявших на крыльце инженеров, приподнял кепку.

— Здравствуйте, Олесь, — благодушно отозвался Тимченко. — ^:Как дела?

— Скоро заканчиваем на девятнадцатом километре воздушную проводку. — Олесь улыбнулся, польщенный тем, что инженер помнит его имя, а, главное, произносит, не коверкая.

— А потом где думаете работать? — Тимченко с любопытством разглядывал Олеся. Его забавлял контраст между манерностью Шовкошитного и его обтрепанным видом.

— Не знаю, — Олесь опять улыбнулся, давая понять, что не от него зависит выбор работы.

— Мне нужен человек для внутренней проводки в доме треста. Работа легкая, — подбодрил Тимченко колеблющегося парня, — а Владислав Владиславович тебя задерживать не будет.

— Да хоть завтра с моим удовольствием.

— Работа легкая, да ведь и заработки по работе, — Шовкошитный поглядел на свои сапожки, — а у меня мачеха, я ей помогать должен.

— Я вам прибавлю разряд, — пообещал Тимченко, — хотя работа легкая, но надо сделать аккуратно и со вкусом…

— Благодарю, Григорий Григорьевич, — Шовкошитный стрельнул глазами, — я полагаю, что вкуса у меня хватит.

II

За окном, до половины затянутым желто-розовым сатинетом, четкая линия белых заснеженных гор. Горы и небо над ними ярки, как на открытках, покрытых глянцем. Оксана всегда думала, что такие краски неправдоподобны, но крепкую синь хибинского неба и упругую белизну гор, казалось, можно было осязать. Достаточно вздохнуть глубоко и почувствовать, какой здесь крепкий, здоровый воздух.

В комнате, прогретой хорошо истопленной печкой и весенним солнцем, пахло смолой. Запах был солоноват и горек.

Дремотный, желто-розовый свет и усталость после прогулки разморили Оксану. Уже полусонная, Оксана представила себе Ганичева, стало Жаль, что она так резко обошлась с ним.

— Сердечный он все-таки парень. За ним можно идти хоть с закрытыми глазами. Через яму на руках перенесет. А Шовкошитный? Вздохнет о «несчастной» отчизне и попросит помочь ему перепрыгнуть.

Оксана вдруг необычайно ярко представила себе Олеся.

* * *

…Когда-то давно, весной голодного года… несколько грядок позади дома винницкого ветеринара… черная, большеротая, как молодой вороненок, девчонка копается в огороде. Ситцевое платье коротко, и красные колени все время зябнут от влажного весей ветра и сырой земли.

— Оксанка! — крикнул через плетень аптекарский Казик. — К нам какой-то, грах приехал. Лошадь — что бочка, а сам грах — совсем телеграфный столб, только в свите.

Оксана встала и, шлепая купленными на рост сандалиями, пошла в комнату.

В большой низкой гостиной стоял фикус со сломанной верхушкой. За поломку фикуса Данилку секли три дня подряд. Посреди гостиной приземистый коричневый стол и золоченые кривоногие стулья вокруг него. Про стол говорилось, что он из красного дерева и куплен на аукционе из усадьбы Сангушко. Но Оксана знала, что стол из обыкновенных досок, только умело отполирован столяром Юзиком в благодарность за лечение его одноглазой кобылы.

Оксана остановилась у притолки и, пряча за спиной перепачканные в землю руки, исподлобья огляделась. На красном плюшевом диванчике сидел худощавый высокий блондин, лет тридцати. На коленях у гостя грустно ежился крошечный белокурый мальчик.

— Вот, Сильвестр Григорьевич, — говорил блондин, откидывая выцветшую прядь, — люди моему богатству завидуют. А горя у меня сколько! На Рождестве жену схоронил. Наследник мой все хворает, сегодня опять у доктора были. Олесеньке всю ручку искололи, кровь брали смотреть, — гость осторожно взял руку мальчика и показал перевязаные пальцы. — А что смотреть? Наша кровь Шовкошитна двести лет с поганой не мешалась. Анеля — покойница — с великой Польши шляхтянка была. Так нет, говорят, у Олексы хвороба в самой крови сидит. Вот записано тут. — Гость вынул из кармана бумажку и протянул почтительно слушавшим ветеринару и его жене. — Питание плохое, а? — возмутился гость. — Да я говорю, не только что сливками поить, купать в сливках его буду.

Оксана ахнула от восхищения. Белокурого мальчика будут купать в сливках, а сливки — три миллиона стакан на базаре. Оксана сделала шаг вперед и остановилась, вспомнив ситцевое платье и красные голые ноги.

— Так вы подумайте, Галина Михайловна, — обратился гость к Оксаниной матери, — не ест мое нещечко ничего, специально курей для него давленными орехами откармливаю. Пончики наймычка на чистом гусином жиру жарит, а Олесенька не ест. Поковыряет и бросит. Дохтур велел безрогую козу достать и ее молоком Олесеньку поить. Я и говорю — надо Гордиенко просить самую что ни на есть безрогую и пользительную козу найти.

— Мне скучно, — перебил мальчик, — мне скучно.

— Сейчас, мой ангелок, — гость нежно поцеловал сына. — Надо признаться, — мать его заморила. Дело ли такого крошечку по костелам таскать. Все молятся, бывало, молятся… Я и говорю: «Анеля, теперь и в газетах приказ вышел — религия — опиум для народа, а вы молитесь и Олеся заставляете. Ни к чему это». А покойница как блеснет глазами: «Это вы — русские рабы — от своей веры отреклись, а над Польшей матерь божья свой покров нерушимо держит. Не мешай мне в моем сыне воспитывать любовь к Польше и матери божией». Уже в костел сил нет идти, дома перед иконами на колени поставит и молятся вдвоем целый день.

— Мне скучно, — мальчик задергал ногами. — Мне скучно.

— Оксана, — позвала Галина Михайловна, — займи гостя, покажи ему сад. Какая ты замарашка, — кисло улыбнулась ветеринарша. — Клумбы трогать не смей…

Держась за руки, дети вышли в сад. За низеньким частоколом палисадник. В центре куст французской розы — гордость ветеринара Гордиенко. Бутоны были продолговатые с нежно-розовым отливом по краям лепестков. Олесь, хмурый и грустный до сих пор, оживился.

— Я хочу розочку, хоть одну такую розочку, у нас нет розочек, — Олесь молитвенно сложил руки. — Хоть потрогать.

Олесь вскинул на девочку мокрые ресницы. Оксана посмотрела на него и перепрыгнула в сад.

После розы Оксане терять было нечего. Заодно она обломала и сирень, и жасмин, и все, что можно было.обломать.

— На, — Оксана перелезла во двор и протянула Олесю растрепанную охапку цветов.

— Олекса, — позвали гостя. Мефодий стоял на крыльце и прощался с Гордиенками. Олесь быстро схватил цветы и побежал к отцу.

— Дывитесь, тату, яки розочки.

— Да откуда же? — изумился Мефодий, гладя сына по волосам.

— Мне та девчонка подарила.

Ветеринар выразительно взглянул на дочь и тут же поспешил улыбнуться —Мефодию. Шовкошитный был самый выгодный клиент.

Мефодий довольно усмехнулся.

— Начинаешь с паненками гулять, Олесь? В мое время хлопцы дивчинам цветочки дарили, а теперь, видно, наоборот. А?

Мефодий укутывал сына в свитку и окончательно договаривался о безрогой козе.

— Вы никогда больше не приедете? — тоскливо перебила Оксана.

— Как не приеду, у меня же тут дела.

— Ну, а теперь попрощайтесь.

Мефодий подтолкнул сына к девочке. Но Олесь прижимал обеими руками к себе цветы. Он заметил, как поглядел ветеринар на Оксану, и боялся, что цветы отнимут.

— Можешь меня поцеловать, — буркнул Олесь, идя к тачанке.

— М-да, — сплюнул ветеринар, проводив гостей, — два битых часа голову морочил, а когда Маруся телиться будет, и не заикнулся. Где эта негодница?

— Сильвестр, — просительно проговорила Галина Михайловна, идя вслед за мужем. — Не бей ее, ты ж интеллигентный человек, бить не метод.

Сильвестр Григорьевич рванул замок с калитки.

— Моя французская роза, вот, Галина, — ваши методы. Ни одного бутона, и сирень, и жасмин. Где эта мерзавка?

Оксана боязливо вошла в палисадник, щурясь от солнца, страха и желания подольше удержать приятные воспоминания.

— Зачем ты это сделала? — начала Галина Михайловна. — Ты же знаешь, отец работает больше всех нас, отказывает себе во многом, чтобы дать тебе и Даниле образование.

— Галина, слова бесполезны, будь добра, принеси хлыст.

— Видишь, Оксана, до чего ты доводишь отца…

— Платье снимать? — деловито перебила Оксана.

— Ты слышишь, Галина, ты слышишь, — закричал Сильвестр Григорьевич, — наши дети убьют меня! На нее уже битье не действует. Она издевается надо мной.