ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ ПАРАЛЛЕЛЬ

— Как работаешь! — Ганичев спрыгнул в яму и, вырвав из рук Петроченки кирку, двумя меткими ударами выкатил валун на дно траншеи.

— Да вин якой цепкий!

Ганичев оперся руками о края ямы и молча выпрыгнул на шоссе.

— Сразу да смаху не трудно!

— А ты попробуй день-деньской киркой потюкать! — загалдели кругом.

Отсекр быстро обернулся.

Бригадир Люттих, пожилой, полный немец с рыжими усами и в зеленом пухлом ватнике, молча делал отчаянные знаки своей бригаде!

— Гражданин Люттих, ваша бригада уже месяц дает сорок шест процентов выработки. Если работа не по вкусу, можете завтра сдать продуктовые карточки. На лесозаготовках нужна рабочая сила.

— Genosse Ganitscheff! — завопил жирный немец, хватая Ганичева за полушубок. — Турной нарот! Genosse Ганичев!

Ганичева как плеткой хлестнуло слово «Genosse». Он его запомнил с Ленинграда. Он говорил «Genosse» гамбургским морякам, немецким коммунистам…

Отсекр молча высвободил полушубок из кривых потных пальцев Люттиха.

— Гражданин Люттих, от вас зависит, где работать. — Ганичев старался говорить как можно спокойнее и отчетливее. — Силой вас никто не заставляет. Хоть завтра расчет берите!

— Жизнь! — вздохнул Петроченко, берясь за кирку.

Поселенцы притихли, пряча озлобление в размашистых ударах лопат.

Ганичев вдруг с необычайной ясностью ощутил забытое чувство, которое не раз испытывал в гражданскую войну, стоя на часах. Чувство — форпоста!

Тундра… Суровые, почти необитаемые плоскогорья… изредка в лощинах зимовья кочевников… на север — дикий каменистый берег, где-то за 200−300 километровотсюда обрывающийся в холодное море… на юг — болота, кишащие мошкой, крутое безжизненные отроги огромных древних массивов… и на одном из горных плато, стиснутый голыми гранитными грядами, строится город-форпост. «Город, вмонтированный в будущее», — подумал Ганичев с внезапной нежностью к этим жалким крытым толем халупам и тощим двухэтажным каркасам будущих бараков. Форпост человеческого труда в тундре, больше того — форпост нашей партии на подступах к бесклассовому обществу. Человечески шлак, можно сказать, отбросы, худшее от старого брошено в тигель. Пусть от жара у тигельника иногда и перехватит дыхание, сплав должен выйти безупречным.

X

В парткоме Ганичева ждала Оксана.

— Здравствуй, Гордиенко, — отсекр на ходу протянул ей руку. Ты ко мне по делу?

Оксана стояла спиной к свету. Вошедший с улицы Ганичев не разглядеть ее лица.

— Да, я приходила к вам по личному делу. Но вы, как всегда, заняты.

— Занят, Оксана, очень занят. — Ганичев устало сел. Ему захотелось рассказать Оксане все передуманное. Она всегда так внимательно слушала его. Но девушка поправила шляпку, достала из сумочки губную помаду и пудру, подкрасилась, как наедине с собой, и пошла к двери.

— Извините, товарищ Ганичев, я выбрала неудачный момент.

— Да постой, — попытался удержать ее отсекр, — десять минут всегда тебе уделю. Выкладывай свое дело.

Оксана надменно оглядела его с ног до головы.

— Десять минут ни меня, ни вас, Никита Тимофеевич, не устроят.

Она резко повернулась, и ее высокие каблучки отчетливо застучали под окнами парткома.

Ганичев устало провел рукой по лицу и, придвинув стопу бумаги, начал писать. Работа не клеилась — он задумчиво поводил пером по бумаге. Выходили переплетенные вензелем О. и Г. Отсекр сердито скомкал лист — сам виноват. Отличился вчера. Пригласил девушку и кинул. Не мог на пять минут выйти предупредить, что задержится.

Ганичев потянулся и подумал, что следует сегодня же вечером пригласить Оксану в кино.

— Ганичев! — Дверь с треском раскрылась, и Корнеев влетел в комнату.

За ним вкатился низенький толстый Звирбель.

— Я говорю этому идиоту, этому болвану… — начал Корнеев.

— Константин, — оборвал его отсекр, — ты где?

— Я говорю этому, извините, инженеру, — продолжал прораб, — без электроэнергии работать нельзя. Вручную бревна на третий этаж не втащишь. Опять два часа простоя из-за этого…

— Константин Егорович, — чуть не плача, перебил толстенький Звирбель, — вы сами себе прораб, а я сам себе прораб. Я не инженер, я техник. Я не могу разорваться. Мотор испортился, мотор старый. Если бы я был инженер-электрик, я бы мог предвидеть… Я и товарищу директору говорил, — ищите себе электрика, с дипломом. — Звирбель развел коротенькими руками и вздохнул. — Ведь я же не мотор и влезть в него не могу.

— Вы слышите? Никита, ты слышишь? — крикнул Корнеев, стукнув кулаком по столу. — Этот, извините, техник не мотор, ну и я не лебедка бревна на третий этаж таскать. Пусть его монтеры на подносках работают, если своего дела не знают. А я моих рабочих около моторов посажу. Два часа простоя! — Корнеев ударил пресс-папье по столу.

— Костя, — выпей воды!

— Выпей воды, — передразнил Корнеев. — Нет, Никита Тимофеевич, равнодушие — худший враг…

— Никита Тимофеевич, — Звирбель снова всплеснул руками, — хоть экспертизу зовите из Ленинграда. Мотор старый, я в него влезть не могу… без диплома… предупреждал… Двадцать шесть лет трудстажа без одного выговора, — Звирбель сморкнулся. — Я, извините, — техник…

— Успокойтесь, Владислав Владиславович! Корнеев ведет себя недопустимо и ответит, а вы работайте как работали.

— Работайте как работали, — горько повторил Звирбель. — Я инженеру Корнееву за отца сойти могу. И при царе честно работал и при вас честно тружусь.

— Мы это ценим, Владислав Владиславович, — перебил отсектр. А электрика с дипломом в помощь вам найдем.

— Товарищ Корнеев, — хмуро сказал Ганичев, плотнее прикрыв дверь за Звирбелем. — Как члену партии, ставлю вам на вид возмутительную партизанщину. Утром этот алебастр, сейчас Звирбель. Завтра наткнетесь на скандал с рабочими. Вы не понимаете…

— Я понимаю, Никита Тимофеевич, — перебил Корнеев. — Ставь на вид, влепи выговор. Заедает душу. Простой два часа, а гражданин Звирбель дома кофеек распивает. Ведь из-за завтрака эту свинью вытащил. Он и при царе, он и при нас одинаково честно работает. Корнеев сплюнул. — Честность у Звирбеля, может быть, и есть, вот честь нашу не понять ему.

В дверь робко постучали, и Венька Салых бочком протиснулся в кабинет отсекра. В приоткрытую дверь было видно, как кучка парней в пухлых спецовках взволнованно толкалась по коридору.

— Константин Егорович, — начал Венька, стаскивая треух и поматывая круглой черной головой. — Вы народ на монтаж фабрики однако набирать будете?

Корнеев оглядел Веньку.

— Плотники нужны. А почему со старого участка смываешься?

— Вот, — Венька протянул Ганичеву аккуратно сложенный лист. В газетах читал — молодежное все, дорогу молодежи.

Венька был взволнован. Малиновые пятна то тут, то там выступали по его скуластому лицу.

— Мы тоже хотим. Вот.

Венька тыкал бумагу то Корнееву, то отсекру. Ганичев развернул бумагу. Большими прописными буквами были старательно выведено «Образцовая молодежная бригада Авенира Фирсовича Салых» и дальше список фамилий в двадцать — имена, год рождения, специальность.