ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ ПАРАЛЛЕЛЬ

Шовкошитный молча выслушал взволнованный рассказ Зинки Климчука. Когда Климчук кончил, Олесь сложил бумажку уголком и стал чистить ногти.

— Никитка распинается — понятно, — протянул Шовкошитный, разглядывая свои руки и любуясь ими. — Не только из-за конуры на рожон лезут. Есть еще честь. Понятно? Для Ганичева честь построить соцгород кулацкими руками, а тебе свою тюрьму украшать — чести нет.

Зинка что-то промычал и хотел отойти в свой угол, но неожиданно вскинул голову и прибавил, глядя в светло-серые, тусклые глаз Олеся:

— А Никита Тимофеевич меня товарищем назвал. Когда я шел с работы, окликнул: «Хорошо, говорит, товарищ Климчук, поработали — своей смекалкой да напором взяли». Я отвечаю: — «Вы, товарищ Ганичев, ошиблись, я не профсоюзный». А он оглядел меня. — «Я еще не спросил, откуда ты? Слышал, будто с Кубани. Молодец, товарищ Климчук. Всегда так киркой ворочаешь?» Я вздохнул и опять говорю:"Я гражданин, а не товарищ. Я кулак бывший". — А Никита Тимофеевич улыбнулся и протягивает мне руку. — «До свидания, товарищ Климчук. Всегда работай как сегодня. Как ты думаешь, мы наш план выполним?» — «Выполним», говорю, а про себя зарок даю выполнить. Никита Тимофеевич кивнул мне головой и побежал дальше, а я иду к шалману и соображаю — значит и я «товарищ». Свой город строю, — глубокомысленно заключил Зинка. — Не отброс какой людям на издевку, а товарищ землекоп.

Зинка с напряженным лицом повертел в руках заявление. — Беда моя, что вовсе неграмотный. Подписаться — и то не могу…

V

«Перед Тиной ни за какие неудачи не стыдно, — подумал Олесь, сбегая с холма. — Погладит по плечам и скажет: «котеночек мой».

С детства Тина была защитой от всех неприятностей. Отца Олесь дичился, а к Тине бежал с каждым пустяком. Кусал, царапал ей лицо, повторял за отцом: «Тина, подлянка», «Тина, пся крев», но все свои ребячьи обиды выплакивал на Тининых коленях.

Олесю казалось, что если хорошенько зарыться лицом в Тинины вещи, обязательно услышишь запах отцовской вишневой трубочки и парной молочный запах коров. Он не спеша поднялся на крыльцо одного из семейных бараков и поплелся к Тининой двери. Олесь мельком подумал, что, в сущности, он очень обязан Тине. Но тут же недовольно передернул плечами. Для Тины Петроченки он, несмотря ни на что, оставался паничем с фольварка, сыном ее любимого.

В Тининой комнате было тепло и парно. Тина стирала. Синяя ситцевая занавеска с ярко-красными петушками, разделяющая комнату надвое, мерно колыхалась в такт Тининым движениям.

— Котеночек мой, — улыбнулась Тина, смахивая мыльную пену с рук. — Сейчас чай поставлю.

— Ладно — ставь. — Олесь, насвистывая, стал ходить из угла в угол. Тина прибрала белье и, легко взяв большой томпаковый самовар, выскользнула в коридор.

Около двери на широком сундуке из-под лоскутного алого с зелеными листьями одеяла торчали три маленьких круглых головы. Одна черная с лохматыми косичками и, две синих бритых. Это спали «проклятики» — Ивась, Стешка и Адамка, младшие дети Тины Петроченко. На противоположной стене в ореоле небесно-голубых и нежно-розовых лилий из крашеных стружек широким веером раскинулись фотографии. Олесь во всех видах. Начиная с пеленок и до того года, где он снят в новом элегантном костюме со своим другом инженером Гордиенко. На всех карточках, кроме самых младенческих, эффектная поза и самодовольное лицо.

Олесь начал разглядывать знакомые снимки. Он знал — на обороте каждой карточки большими прописными буквами Тиной выведено: «Пану Олесю 8 месяцев». «Пану Олесю 11 лет и 3 месяца». «Пану Олесю 17 лет и 9 месяцев».

— Мой пасынок, — с гордостью показывала Тина"приятельницам карточки, чтобы они могли убедиться, какой прекрасный, богатый фольварк был у Шовкошитных, и что Тина жила в этом чудесном мире.

Тяжело дыша, Тина внесла самовар.

— Сейчас, панич, — подлые уголья не разгорелись. Сейчас накормлю вас, кысанька.

— Ладно, — Олесь сел за стол. — Я не очень голоден, но если что вкусное — давай.

Тина достала из печки подрумяненную макаронную запеканку.

— Кушайте, мой цветочек, — она облокотилась на стол и стала глядеть, как Олесь ест.

— Ты чего на меня так смотришь? — усмехнулся Олесь, с удовольствием похрустывая макаронами.

— Очень вы на Мефодия Богдановича становитесь похожи, говорила Тина нараспев. — И говорите так же, и прядочка у вас волосах такая же, и плечами поводите так же.

Она нагнулась, чтоб смахнуть слезы, и достала из шкафа кусок пухлого пирога с темным повидлом.

— Люблю вкусные вещи, — Олесь впился зубами в пухлое тесто. Балуешь ты меня. — Олесь приласкался к мачехе. — Мне очень хочется костюм приличный к весне справить. Справишь мне? Пожалуйста, Тиночка, ведь только ты меня и балуешь.

— А кого же мне баловать? — Тина осторожно провела рукой по его волосам. — Вы что розочка беленькая в саду. А проклятики — что их батько, крапива подзаборная, вредная. От нелюбого, панич, нелюбое родится, без любви проклятое родится, а от любого, — Тина глубоко вздохнула, — хоть не свое, а все милое. Как цветочек какой.

— Цветочек я, говоришь? — Олесь закинул руки за голову и потянулся. — Может быть, Тина, я и цветочек, да только из потоптанного сада.

Тина вздохнула и прижалась плечом к Олесю.

— Видел бы Мефодий Богданович, что вы, как обезьянка ученая целый день по столбам лазаете. Снова в гроб лег бы. Ведь вас дома только что в молоке не купали.

— Об этом как раз меньше всего жалеть надо. — Олесь грустно усмехнулся. — Подумаешь, несчастье для Украины, что Шовкокшитный за корку хлеба по столбам лазает. Наш позор, Тина, наше горе — что мы сдались без боя. — Олесь встал и резко оттолкнул табурет. — Свое же быдло открыло москалям ворота наших хуторов. Ты думаешь без нашего сельского быдла в роде Иващенок кацапы провели бы так блестяще коллективизацию? А теперь Украина — район сплошной коллективизации. Повстанцев не нашлось.

— Потише, панич, — боязливо заметила Тина. — Знаете, за такие слова…

— Молчи! Мы честь потеряли, — крикнул он, вспоминая свой провал на кружке. — Чего теперь еще страшного? Концлагерь? Соловки? Да пойми ты: наймычка несчастная, что легче концлагерь, Соловки, рудники, Сибирь, кнут, застенок, дыба! — Олесь рванул на себе ковбойку. — Все, что угодно, только не благоустроенный спецпоселок. Я задыхаюсь здесь. — Олесь сел и уронил голову в ладони.

— Ты на меня не траться, — прибавил он, помолчав. — Не надо мне костюм справлять. Я еще стыд не потерял, чтобы сесть тебе на шею.

— Справим, котеночек мой! Понемножечку все справим. Маринкино монисто продадим и справим.

— Опять скандал будет, — Олесь поморщился. — И так мне в рот глядят.

— Монисто — Мефодия Богдановича подарок, — отрезала Тина, — отберу у нее и все. Оно ваше, а не Маринкино.

— Только чтобы мне скандала не делали. — Олесь прошел за занавеску. — Завтра в семь разбудишь. Не высплюсь как следует, так и сил не будет норму выполнять. Знаешь, Тина, — у меня весь март сто процентов выработки. Приятно все-таки. — Олесь нырнул под одеяло.

Когда он закрывал глаза, вставали горы, камни, столбы с голыми крючьями, настойчиво ждущие изоляторов и проводов. Даже во сне все чаще и чаще снились изоляторы, вязки, кошки, Кристенко-бригадир, шалман. Фольварк вспоминался с трудом.

VI

В сквере Оксана высыпала на ладонь все свое богатство — 23 рубля. Все равно в Винницу возвращаться немыслимо. Она решительно села на скамью. Перед Оксаной вставала широкая медная юбка царицы, окруженной придворными в париках и камзолах.

Царица была потрясающе огромна, а придворные были малы и тщедушны, как Оксанины надежды.

Оксана опустила руку в карман и разыскала засохший бутерброд. 0на с удовольствием запустила острые желтоватые зубы в сухую булку.

За памятником дородной царицы возвышалось красивое желто-белое здание с легкими колоннами. Справа широкой перспективой убегала шумная столичная улица. Трамваи, автобусы, люди… как карусель… люди, автобусы, трамваи. Оксана снова взглянула на медную царицу: «Что, взяла, матушка Екатерина? Я еще не уеду. Двадцать три рубля — по меньшей мере две, а то и три пятидневки жизни. А там… должен же найтись мой режиссер».

От резкого движения из сумочки выпал и шурша упал на гравий большой зеленый конверт. Письмо почтальон подал ей утром, но Оксана забыла о нем.

— Займи .на дорогу у Минченок. Они не откажут. И возвращайся, — писал Оксане отец. — Мать измучилась. Данила все еще в харьковском допре сидит. Мы не приложим ума, за что. Какое-то вредительство… Продали ковер из гостиной, но все деньги ушли на мамину поездку в Харьков и хлопоты. Тебя Стефан Станиславович предлагал устроить статистиком на мыловаренном заводе. Смешно сейчас думать об искусстве. Данилу могут не скоро выпустить. Мать измучилась. Мы ничего не понимаем. Ты пишешь, что профессор нашел у тебя богатый голос и артистические данные. Почему же он не устроил тебя на работу? Лучше, Оксана, возвращайся в Винницу. Стефан Станиславович работает уже главбухом и все время спрашивает о тебе…

Оксана скомкала письмо и бросила в урну. Потом засунула руки в карманы и упрямой мальчишеской походкой пошла к Садовой.