ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ ПАРАЛЛЕЛЬ

I

Вся шатия калек и кукол,

П. Антокольский.

Между горбатенькими круглыми камнями стояли широкие, светлые лужи. Лужи были прозрачны, и со дна сквозь светлую рябь просвечивали розовые сизые и серо-голубые осколки валунов.

Обычной весенней грязи не было. Каменистая бурая земля быстро подсыхала. Над посиневшим, вздувшимся льдом не слышалось ни птичьего гама, ни хлопанья птичьих крыльев. Хибинская весна удивляла Оксану своей беззвучностью. Если закрыть глаза, только слабый шум оттаявших водопадов напоминал о ней. Мерный стук топоров, вздохи пил вокруг начатых домов и характерный сладкий запах пригретых солнцем стружек сильнее говорили о весне, чем этот отдаленный робкий ропот талой воды.

Незаметно для себя Оксана подошла к будущей электростанции. Монтаж только начинался. Даже само здание ЦЭСа было еще в лесах. На строительной площадке, горбом спускавшейся к озеру, валялись труды щебня, серые горки цемента и крепкие розово-желтые доски. Среди хаоса строительных материалов грузные и четкие возвышались еще не установленные машины; Оксане бросились в глаза два больших серо-зеленых трансформатора. Они напоминали гигантские грубо сработанные гармошки с медными бляхами. Около трансформаторов в низких сквозных ящиках, как черепахи в зарослях, притаились черные, все в округлых линиях, моторы. Толстые провода клубками сытых ужей свернулись на солнце. На свободном от щебня и цемента участке несколько рабочих разматывали провод.

С магистрали 19-го километра, размахивая пучками вязок, шел Шовкошитный с двумя монтерами.

— День добрый, панна Гордиенко, — Олесь церемонно раскланялся.

— Здравствуйте, — Оксана протянула ему руку, — я вам уже говорила, что меня зовут Оксана.

— Я не смел. — Шовкошитный подошел к ней. — Вас интересует наша работа?

— Да ведь у меня брат электрик, — быстро ответила Оксана, — Данилко всегда с таким увлечением рассказывал о своем деле.

— Еще бы, — улыбаясь, перебил Олесь, — электричество — пятая стихия.

Оксана расхохоталась.

— И вы тоже?

— И я тоже, — Олесь улыбнулся шире, — меня же Даниил Сильвестрович уговорил быть электриком. Он меня готовил во втуз, а совсем неожиданно пригодилось здесь.

Оксана искоса взглянула на него. Олесь, говоря с ней, снял кепку, и его светлые волосы развевались по ветру. Он стоял, картинно отставя маленькую ногу в хорошо сшитом желтом сапожке и легко держа в левой руке инструменты. Правой рукой Олесь показывал Оксане на работающих и, разъясняя, все время как бы нечаянно задевал девушку то локтем, то плечом.

«На нем даже спецовка сидит хорошо», — лениво подумала Оксана, любуясь красивым земляком.

Тяжелый дряхлый грузовик, груженный доверху материалами, подъезжал к цесовским воротам. Шофер, заметив стоявшую на дороге парочку, загудел.

— Ой, забрызгает! — Оксана озабоченно схватила Шовкошитного за руку.

Олесь, усмехаясь, оттащил ее к штабелю и поднял на доски. Грузовик медленно въехал в открытые ворота.

— Ты что в рабочее время с девушкой гуляешь? — крикнул шофер, скаля зубы. — То все один, в кино один, и на танцы один, а то уж вечеров тебе мало.

Оксана вспыхнула.

— Грах, — заметил Шовкошитный, — чего от него ждать? Здесь такой пустяк, как поднять даме платок, уступить ей место, уже особым ухаживанием считается. Это вам, Оксана, не запад. Одни камни цветут. Посмотрите, какие каменюги кругом здоровые, яркие. Им здесь раздолье. Их край, — Олесь вздохнул и, наклонив лицо, продолжал: — В Киеве уже на всех перекрестках подснежники, фиалки продают. А в деревне…

Олесь нагнулся к девушке.

Над хатами бури не слышно,

В плодовых садах тишина.

Глядится сквозь белые вишни

В прудочек паненка-весна…

Медленно прочел Олесь и покосился на Оксану. Девушка внимательно слушала.

— Это мои стихи, — пояснил он скороговоркой и продолжал нараспев:

Малиновка плачет у тына,

Курлычат в степи журавли.

Сквозь воздух моей Украины

Карпаты синеют вдали.

Но в час, когда воздух так ясен,

А травы прохладны в тени,

Казацкое дерево — ясень

Могилу мою осенит.

Забудет меня Украина —

Я степь не топтал на коне —

В монистах и лентах дивчина

Рыдать не придет обо мне.

— Хорошие стихи, — тихо проговорила Оксана. — Неужели вы сами их написали? — Она с уважением взглянула на Олеся. — Очень хорошие стихи. Жаль только, что какие-то несовременные, — Оксана помолчала, — упадочнические стихи, — осуждающе добавила она.

— Может быть и несовременные. — Олесь поправил выцветшую прядь. — Я вообще опоздал родиться. А что они грустные, — Олесь вздохнул и, стрельнув глазами, прибавил: — Откуда же у меня могут быть веселые стихи? Украина растоптана…

— Вы со мной почти час болтаете, а рабочее время идет, — перебила Оксана, боясь, что Шовкошитный начнет программную речь о поруганной «отчизне». — Очень нехорошо, что из-за меня у вас простой.

— Вы точь-в-точь, как Никита Тимофеевич, говорите, — уколол девушку Олесь. — Обеднеет государство, если я немного со своей землячкой поболтаю? Неужели я до такой степени раб? Хотя, конечно, что же я иное…

Оксана усмехнулась его напыщенности.

— Прощайте, — Олесь протянул ей руку и заглянул в глаза. — Вечером я свободен

— Хорошо бы в кино сходить. — Оксана помедлила. — Если вы действительно свободны, пойдемте на второй сеанс.

Олесь подобрал вязки и пошел в кладовую за материалом. На крыльце у кладовой Звирбель изливал перед инженером Тимченкой душу.