ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ ПАРАЛЛЕЛЬ

Европа мой шаткий оплот.

П. Антокольский

I

Гордиенко сидел, уронив голову на стол. Время от времени он вздрагивал и с тоскливой злостью глядел в окно. Голые, черные, приплюснутые вершины. По склонам цепкие плотные темно-серые облака. И только в редких просветах ржавые пятна опаленных заморозками карликовых берез. Внизу медленно мертвело озеро. Ветер был не в силах раскачать тяжелую стынущую воду. У берегов уже скоплялось ледяное сало.

Гордиенко вздрогнул. Наступала полярная ночь. Три месяца беспросветных сумерек.

Какое идиотское понятие — живительные силы севера. Жизнь — это юг, север — могила!

Но на юге… Дело СВУ еще не забыто. А черт бы побрал, что за жизнь! Мечтал стать промышленным диктатором самостийной Украины, а сидит дежурным инженером на маленькой электростанции и боится сунуться на территорию УССР.

Данила уронил голову на стол. Он зяб. Не помогали ни толстый шерстяной свитер под пиджаком, ни полосатый торгсинский шарф. «Гетьман Гордиенко!» Ведь попади он в другой разворот исторических событий… Скоропадский был идиот. Петлюра —бездарность. Махно — плебей. А Гордиенко и умен, и талантлив. В его жилах крепкая запорожская кровь и вот — пропадает здесь в этой забытой солнцем дыре.

Гордиенко встал и подошел к шкафчику. На тарелке черствела кулебяка, рядом валялся огрызок яблока.

— Надо жениться, — неожиданно решил Данила.

Он перебрал в памяти всех знакомых девушек. Юлися Ожецкая. И мама и Оксанка будут довольны. Она его любит уже много лет. Любит молча, преданно, не рассчитывая ни на что, ничего не ожидая. Юлисе дорог он сам, и она останется верной при всех неудачах.

Данила покосился на висящую над кроватью «Принцессу Грезу». Юлися темноволосая, румяная, совсем не похожа на нее. Но если смешно мечтать о валкирии, то — да здравствует семейный очаг!

Данила присел к письменному столу.

Пусть Юлися приезжает. Он давно ее любит, но до сих пор не смел признаться. Не было времени. Если Юлиси неловко приехать прямо к нему, то не надо забывать — тут Оксанка со своим мужем. Он возьмет Юлисю из дома своей сестры. Он просит ее сшить себе белое платье из шифона и белье с разными там кружевцами. Пусть Юлися не стесняется и напишет, сколько стоит вся эта белиберда. Он вышлет. Юлися может считать себя его женой. Обращаться с Юлисей он буде хорошо. У него казенная квартира и ставка около тысячи рублей.

Данила запечатал письмо и оделся. Сегодня же опустит или, еще лучше, пошлет заказным. На телеграфе до 12 часов ночи принимают.

Выйдя на улицу, Данила немного остыл. В конце концов он не раскаивается. Юлися будет ему верной женой, будет о нем заботиться. Родит ему здоровых малышей. Если что с ним случится, у нее хватит энергии самой поставить ребятишек на ноги.

— А выбьемся в люди, — Гордиенко свистнул, — всегда можно на стороне эффектную блондиночку завести.

На почте Данила встретил Олеся. — Женюсь, Лелька.

Олесь удивленно посмотрел и вежливо осведомился, кто же будущая пани Гордиенко. Данила молча показал конверт с адресом. Олесь пожал плечами.

— Зачем вам, Данко, это понадобилось?

— Так что же мне — сироте — делать? Ты со мной дружить не хочешь, у Оксанки свой кацап, надо и мне завести подругу по гроб жизни.

Приятели вышли на улицу. В воздухе, облепляя деревья и лица прохожих, носилась холодная, влажная изморозь.

— Я с вами очень хочу дружить, — тихо проговорил Олесь, — но я вас не понимаю.

— Чего же ты не понимаешь? Что я, как все люди, жениться хочу.

— И это тоже. Вы не любите ни Юлиси, ни Марины — никого. Зачем вам портить жизнь им обеим?

— Ты насчет Юлиси не беспокойся. Она меня любит, она и такой ласке рада будет. — Данила показал на кончик пальца.

— Может быть, вы правы, — Олесь отвернулся, но я бы не мог. Это, извините меня, в роде карманной кражи получается.

— Ты совсем дурак. Отчего ты, Леля, такой глупый? Я даже поражаюсь — как дойдет до житейского — пробка пробкой.

— У нас с вами просто различные понятия. Я с вами давно хотел серьезно поговорить. — Олесь оглянулся. Улица была пуста. Густая влажная изморозь оседала плотным белесым туманом. — Мне все ваши теории не нравятся. Вы уж меня извините, — прибавил Олесь почти умоляющим голосом. — Не хочу я в заговоре участвовать, нехорошо это.

— Об этом раньше надо было думать, — Гордиенко дернул Олеся за руку. — Посмей отказаться, сопля несчастная! Хочешь чистеньким да беленьким из всей истории выйти, а дурак Данко будет по грязи на брюхе ползать, добывать тебе назад твой родовой фольварк!

— Мне не надо фольварка…

— Ты с ума сошел? О чем ты, дрянь, думал, когда клялся? — Гордиенко стиснул Олесю кисти. — Кошка трусливая!..

— Данко, миленький, мне больно. Честное слово, я не из-за страха. Только не надо это совсем… Украине я не изменю.

Гордиенко выпустил Олеся и сплюнул.

— Не изменишь? Чужими руками…

— Нет, своими, — Олесь пошел быстрей.

— Я надеюсь, что ты возьмешь свои слова обратно, — крикнул Гордиенко вслед. Он догнал Олеся. — Лелька, хочешь, я не женюсь? Мне товарищ дороже бабы. Только и ты будь со мной искреннее.

— Причем тут ваша женитьба, Данко? И знаете что? — Олесь замолчал, подбирая слова, чтобы не обидеть друга. — Давайте несколько дней совсем не говорить об этом. Только, честное слово, мы с вами не изменим Украине, если даже совсем кинем ваших арийцев. Вот и у Шевченко про таких сказано: «Вони люблят на братове шкуру, а не душу». Знаете, раньше я жалел, зачем отец коров не прирезал, а теперь простить себе не могу, как я Орлика убил. Ведь конячке в колхозе не так бы плохо было…

— Дурак! — Данила сердито отпихнул Олеся. — Я из тебя хотел сделать Зигфрида, а ты лезешь в колхозный хлев.

— Прощайте, Данко, мне сейчас на дежурство. — Олесь протянул товарищу руку. — Как же вы меня не понимаете? В Киеве мы с полуслова друг друга понимали.

— В Киеве ты был другим, — Гордиенко круто повернул назад. — Но запомни, — обратной дороги нет. Или иди вперед, или падай.

— Завтра поговорим, Данко. — Олесь перепрыгнул через шлагбаум и побежал к электростанции.

У фонарей туман редел и отливал тусклыми перламутровыми тонами. Гордиенка не было видно.

«Живительные силы севера. Черт бы вас побрал. Тут последнюю энергию потеряешь. — Гордиенко поднял воротник. — В конце концов мальчишка не так уже неправ. Герои типа штабс-капитана Рыбникова или Конрада Валенрода любовью широких масс не пользуются».

— Herr Ingenieur! Herr Ingenieur!

Данила остолбенел от неожиданности такого обращения. Два парня в пухлых ватных спецовках догоняли его.

— Herr Ingenieur, — обратился один из них к Гордиенко. — Wir wollen mit Ihnen ein Gespräch haben.

Гордиенко узнал Ганса Люттиха.

Ганс усмехнулся и показал на товарища — бледного, широколицего финна с пухлыми ребячливыми губами.

— Мы хотим с вами серьезно поговорить. Идем я с Гуго с работы. Видим — вы с Шовкошитным прощаетесь. Мы выждали, пока ваш приятель ушел, — решили вас спросить, правда ли, что скоро с Германией война будет и наши займут опять Украину и Крым?

Данила вздрогнул. Неожиданные наивные союзники или неумелая провокация?

— В газетах ничего не пишут. Ни о какой войне.

— В газетах таких вещей не напишут.

Ганс и Гуго, как конвоиры, зашагали по бокам инженера.

— Напрасно вы с Шовкошитным так дружите… Ему ничего не стоит говорить, — неожиданно сказал Ганс, — он пустой мальчик. В прошлый выходной он у нас гулял, напился и кричал, что вы ему рассказывали, что в Германии есть новая партия.

Ганс заговорил по-немецки и перешел на шепот.

— И эта партия большевиков с Украины прогонит и собственность всем вернет. Мы, — Ганс показал на Гуго, — и еще несколько наших этой партией очень интересуемся.