ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ ПАРАЛЛЕЛЬ

Стремить до звезд стропила

Ю. Инге

I

Весенний штурм начался субботником. Рассыпавшись по лесам, плотницкие бригады разбирали тепляк.

Венька Салых работал на пару с прорабом Корнеевым. Время-oт-времени Венька поправлял сползающий на глаза черный глянцевитый треух и в ожидании одобрения косился на Ганичева.

— Однако, Никита Тимофеевич, — не выдержал Венька. — Уничтожим, наконец, костер проклятый.

Ганичев отдирал доски в соседнем пролете. Он кивнул головой. Тепляк пережил себя. Сухие проложенные паклей доски, плотным футляром одевающие еще незаконченное здание, могли вспыхнуть от каждой искры.

Довольный случаем поговорить с Ганичевым, Венька начал рассказывать о том, как в зимние бураны его бригада возводила этот самый тепляк.

На дворе между грудами стройотбросов и снежными кучами копошились сутулые от пухлых зимних ватников фигуры. Подруги-соперницы Галя Макаренко и Катря Сидоренко грузили носилки снегом.

— Накладывай понемногу, не перед кем силу лошадиную показывать, — прошипела пухленькая Катря. Ее бараньи завитушки развились, и темные слипшиеся от пота сосульки беспомощно выбивались из-под платка.

— Молчи, скорей кончим. — Галя подкинула на носилки тяжелы брусок железа. Она не могла простить Катре успеха на вечеринке.

— Из наших хлопцев никого нема, — тоскливо заметила Катря, сворачивая к озеру, — вчера казал Олесь, никто из хуторян не придет…

— Только хлопцы в голове, — огрызнулась Галя, напирая носилками на Катрю, — так и виснет, шлюха.

— От шлюхи слышу, — невозмутимо отрезала Катря, креня носилки, чтобы идущей сзади Гале было тяжелее.

Галя, ругаясь, бросила носилки и, тяжело переваливаясь на бегу, потрусила по крутой тропинке.

Наперерез ей кинулся большеголовый нескладный подросток.

— Ты на своем хуторе? — крикнул Зинка, загораживая Гале до рогу. — Зачем сюда пришла? Субботник нам сорвать хочешь. Подбери мусор, сейчас же подбери, — Зинка вцепился в Галину руку. — Как в платный день, норму выполняй.

— Правильно! — поддержали подростка сгребающие снег девчата.

— Не хочет работать, никто не держит, — крикнула худощавая остролицая девушка в бушлате, — пусть с субботника убирается, а не марает нас.

— Пусти, каторжанская дочка, — Галя двинула плечом и сделала шаг вперед.

Но девушка в концлагерном бушлате взяла ее за плечи и повернула к опрокинутым носилкам. Галя хотела выругаться; но в тоне худощавой девушки, во всей напряженной фигуре стоящего поперек тропки Зинки, в глазах столпившихся между снежными кучами девчат было нечто, заставившее Галю промолчать. Обмякнув и ссутулив жирную спину, она молча направилась к брошенным носилкам. Катря, насмешливо щурясь, поднялась навстречу.

Со всех сторон доносился скрежет лопат о каменистую почву, брякание железного лома и гулкие стуки падающих с высоты разбираемого тепляка досок. Земля переживала весеннюю линьку. Вылезали последние клочья белой шерсти, и перезябшая за зиму темно-бурая шероховатая кожа всеми буграми, всеми впадинами грелась на солнце. Субботник был в самом разгаре, когда со стороны Услонки показалась кучка парней в новеньких пиджаках и начищенных до глянца ботинках.

Во главе косяка хуторских наследников шел Шовкошитный, бледный, с красными от вчерашней пьянки глазами. Ковбойка сидела на нем косо, красные сафьяновые сапожки были доверху забрызганы грязью. Но, несмотря на помятый вид, Шовкошитный шел гордо, закинув голову и выступая как в мазурке. Серая кепка была сдвинута набекрень, светлая прядь выбивалась наружу. Дойдя до груды беспорядочно сваленных поперек насыпи досок, Шовкошитный заложил руки в карманы и картинно поставил на круглый обрубок маленькую стройную ногу.

— Що, граждане, — крикнул Олесь, — укрепляете дело построение бесклассового общества?

Ветер с озера отнес слова Олеся в сторону. Ему никто не ответил, только Марина Петроченко, повернувшись к насыпи, сердито крикнула что-то.

Олесь поежился; он почувствовал, как налетающий с озера свежий ветер пробирает его. Он пробовал насвистывать, отпускал шуточки по поводу работающих, но его приятели насупились и притихли.

Они приготовились к насмешкам, подзадориваниям и даже перебранке с Венькиной бригадой. Они ждали угроз со стороны начальства, может быть даже принуждения, но их попросту не замечали… И это безразличие обескураживало…

— Батьке помочь надо, старик не под силу колодину ворочает, — неожиданно выпалил долговязый Миша Макаренко, сбегая по откосу.

За ним осторожно спустилось несколько парней.

— Да не гарно-то, — выдавил Андрей Климчук, — люди дело робят, а мы, як небогие, зубами ляскаем. — Он весь напружинился и с сожалением оглядел вздувшиеся на руках бугры. — А ну-ка, Филиппко, по дай мне тую железинку. Сломаю, або ж нет.

— На, медведь в цирке, — Филипп подал брату толстый, заржавленный прут.

На помосте, наскоро сложенном из досок, рассаживались музыканты. Заиграли «Интернационал», и как по приказу работы замерли. Застыв в пролетах лесов, сжимая лопаты у окон полуочищенных подвалов, замерев у штабелей скользких отсыревших досок, слушали гимн. Парни торопливо стаскивали ушанки и кепки. Необыгранная еще медь доморощенного оркестра звучала резко и властно. Шовкошитный машинально протянул руку, чтоб снять кепку, но, поднеся пальцы к козырьку, нахлобучил ее на самый лоб.

Играли победу над ним, над украинскими хуторянами, над всем юго-западным шляхетством, а он сидит и слушает. В голове шевельнулись несколько напыщенных, не идущих к делу цитат «о милой вольности и славе». Но это было все не то…

— Як небогие в стороне стоим, — Андрей Климчук со злобой швырнул перекрученный прут, — а комиссары начхать на нас хотят. Девчата — и те робят, а мы дурней корчим.

— Я тебя не, держу.

— А я у тебя и не спрашиваю, — Андрей неуклюже спустился с насыпи.

Оркестр, передохнув, заиграл какой-то веселый марш. Около штабелей девчата, пересмеивались с плотниками и незаметными движениям то поправляли платочки, то вытаскивали из-под косынок кокетливы прядочки. Катря и Маринка пронесли мимо носилки, груженные железным ломом. Салых галантно подскочил к девчатам.

— Много грузите, Мариша, давай-ка понесу.

Катря с укором скосила на Филиппа бараньи глаза.

Филипп смущенно ухмыльнулся и, помахав рукой приятелям, сбежал по откосу.

— Дозвольте, Катенька, — Филипп бойкой рысцой подбежал к Катре. — Как магнит в компасе, притягивают меня ваши глазки на правильный путь социалистической новостройки.

Почти у каждого из парней была своя приятельница. Пробегая с носилками и досками мимо, они подталкивали своей девушке куски пакли попышней.

Притихшие и нахохлившиеся есаулы Шовкошитного мялись и молчали. Двое парней, крадучись, начали спускаться к своим приятельницам.

— Пока геройствуем, ударники всех девчат из-под носу отобьют, — Петроченко наладил свой баян под тон оркестра.

Крепившиеся винничане, земляки Шовкошитного, переглянулись.

— Странно даже, — заметил Петроченко, перебирая лады баяна, — если мы по своей малограмотности и в контрреволюцию попадем.

— Пропечатают в газетку, — задумчиво протянул круглолицый парень в новеньком синем пиджаке и оранжевом шарфе. — Шовкошитного Ганичев любит, его замнут, а мы как миленькие — «кулацкие сыновья Еремеенко, Петроченко и Люттих пытались сорвать субботник».

— Так ты ступай, если так трусишь. Вот уж низшая раса, так низшая раса… Только о своей шкуре думают, — Олесь передернул плечами и, обняв Ганса, начал ластиться к нему. — У меня хватит друзей, для которых честь еще кое-что значит. Мы с Гансом остаемся, мы арийцы.

Шовкошитный умоляюще заглянул приятелю в глаза. Ганс недовольно освободил плечи.

— Что ты ко мне липнешь? Шел бы домой, под Тинину юбку.

Ганс отпихнул цепляющегося за него Олеся и, крепко упираясь ногами в скользкую осыпающуюся землю, начал деловито спускаться.

— Вставай, подымайся, рабочий народ! — крикнул Хведько, сбегая во двор.

Толкая друг друга, торопясь, чтоб не остаться на насыпи последними, есаулы кубарем поскатывались во двор.