РОБИНЗОН, ДРУГ ШНЕЕРЗОНА

Панибратов брел по берегу океана и думал о взаимоотношениях мужчины и женщины. Он несколько месяцев стремился признаться в любви германке, но не мог сообразить, как это сделать без ущерба для собственного достоинства.

К настоящему времени было перепробовано несколько способов, но все они оканчивались пшиком. Поэтическое наследие русских классиков Хайдрун воспринимала только как поэзию, а иносказь Панибратова не нашла дорогу сквозь расчетливый и конкретный ум девушки.

На этот раз Панибратов разработал новый и, как ему казалось, беспроигрышный план объяснения в любви.

Сергей хотел завести с немкой беседу об институте семьи в буржуазных государствах и дать сравнительную характеристику капиталистического и социалистического браков. Панибратов надеялся поведать Хайдрун о том, как женятся в странах народной демократии: как делают предложение, знакомятся с родителями, гуляют на настоящих комсомольских свадьбах.

(Панибратову вспомнилась реплика одного из гостей на собственном бракосочетании: «Странная у тебя, Серега, свадьба, — усмехнулся гость, — уже три часа водку жрем, а никого до сих пор не зарезали…», но рассказывать об этом Панибратов не собирался).

Потом немка расскажет, как женятся в Западной Германии, они решат, где обряды красивее, и Серега сделает ей предложение. Сначала его смущало наличие в СССР жены Натальи, но потом Панибратов успокоил себя тем, что, по всем советским законам, его уже наверняка официально признали умершим. В связи с чем его бывшая благоверная наверняка вышла замуж за какого-нибудь благородного рыцаря.

«Дай Бог ей счастья, — подумал Панибратов, — пусть давит прыщи какому-нибудь другому бедолаге, дай Бог и ему счастья и всяческого благополучия».

…На следующее утро Сергей принес в резиденцию Хайдрун круг козьего сыра и две бутылки вина.

— Вставай, труба зовет, — прокричал Сергей, подходя к дому, — ту-ту-ту, ту-ту-ту!!!

Панибратов услышал бормотание и вошел внутрь.

— Извини, Хайдрун, — сказал он, — но сегодня исполняется сто лет со дня рождения моей бабушки Елены Георгиевны. Она работала бухгалтером на обувной фабрике и очень меня любила… Хотела, чтобы я стал Генеральным секретарем ЦК КПСС.

— А нельзя было отпраздновать юбилей твоей бабушки часа на три-четыре позже? — потянулась немка. — Думаю, старушенция вряд ли бы обиделась.

— Можно, конечно, — улыбнулся Панибратов, — только бабулька любила рано вставать, и потому я разбудил тебя пораньше именно в ее честь.

— Если ты настаиваешь, — немка уселась на кровати, — я готова пойти навстречу тебе и твоей бабушке. Устроим демонстрацию трудящихся…

— У тебя странный юмор, — сказал Панибратов, — зачем демонстрация? Посидим, выпьем, закусим, помянем бабушку. Может, ты научишь меня танцевать. А потом устроим…

— …университет марксизма-ленинизма?..

— Ни в коем случае! Мы устроим прогулку под луной. Я возьму тебе под руку, мы пойдем по берегу…

— …и ты мне расскажешь о преимуществах социализма, — немка бодро встала на ноги. — Шучу. Дай мне умыться и привести себя в порядок. Приходи через полчаса, и мы решим, что следует сделать в ознаменование столетия любимой бабушки…

Панибратов отправился домой, взял копию дневника, чтобы записать о своих переживаниях, но, к удивлению, на бумаге появились слова, которые привели его в ужас. Но Сергей не вырвал крамольные страницы, хотя они никак не укладывались в общую канву и не имели шансов быть изданными на родине.

Потом он кликнул Шнеерзона, чтобы пополнить лексикон попугая новыми словами и выражениями.

Меньше чем за час он обучил попугая четверостишью из стихотворения А.С. Пушкина.

Шнеерзон ругался, бил крыльями, но в конце концов выдал:

Я помню чудное мгновенье,

Как гений чистой красоты.

Потом он чинно произнес «Вся власть Советам…» и обиженно улетел, послав с высоты на дом Панибратову огромную белесую блямбу.

Панибратов заметил, что впервые ему не доставил удовольствие произнесенный вслух советский лозунг.

Дневник

Впору бить в колокола. В моих мозгах произошло замыкание — мне надоело считать себя коммунистом. Мне осточертело писать, говорить и думать казенными фразами, вбитыми в меня преподавателями. Мне остохренело советоваться с Илъичем. Тем более что советоваться с ним тяжело, ибо он давным-давно в могиле… то есть почти.

P. S. Конечно, все здесь написанное является плодом долгих раздумий. Не исключено, что я могу поменять свои взгляды на диаметрально противоположные под влиянием общения с людьми, которые лучше меня понимают догматы марксизма-ленинизма. Может случиться, я что-то упустил в своих рассуждениях, где-то разорвал логическую цепь…

Дневник

Когда-то надо было признать, что все написанное в дневник — конъюнктурная ложь. Ложь не в действиях, а в мыслях, что еще хуже! Я лгал, надеясь опубликовать эту галиматью в каком-нибудь комсомольском издании и занять вакантное место Павки Корчагина в русской советской мифологии. И когда писал, что хочу быть на кого-то там похожим, и когда говорил, что горжусь, что родился в СССР. С другой стороны, игра в строительство социализма на отдельно взятом острове помогла мне скоротать время и не свихнуться. Я хотел найти себе занятие, чтобы меньше думать, и это мне с блеском удалось.

Тем не менее я был циничен и готов нести наказание, вплоть до утопления дневника в океане.