(Повесть)
Всякая история имеет предысторию. Для Великого Октября, о котором долго говорили большевики, таковой было явление глашатая-главаря рабочим; для открытия Америки — отсутствие навигационного оборудования на «Санта-Марии».
Данный сюжет случился благодаря пьянству главного героя, который не то чтобы слыл алкоголиком, но не мог представить себе джентльмена, способного отказаться от стакана под задушевную беседу.
Героя звали Сергеем.
В детстве он версифицировал о природе, тщательно скрывая это от родителей, требовавших скрупулезного выполнения домашних заданий.
Им (родителям, а не домашним заданиям) представлялось, что сын вырастет в крупного советского ученого. По их задумке, Сережа после института поступит в аспирантуру, защитит кандидатскую и докторскую диссертации.
А затем его изберут академиком.
Воспитанием героя занималась бабушка. Всю сознательную жизнь она лила кровь, пот и слезы бухгалтером обувной фабрики (им. А. Микояна), которая непрерывно боролась за красное знамя с другой обувной фабрикой (тоже им. А. Микояна).
Елена Георгиевна (так звали бабушку) любила внука и предрекала ему блестящее будущее. Она видела его не академиком, а крупнейшим государственным деятелем.
Бабушке часто снилась статья из Большой Советской Энциклопедии, где сообщалось, что Панибратов Сергей Сергеевич (р. 8. 12.56 г.) является Выдающимся Организатором Производства, Орденоносцем.
Бабушка настолько уверовала в блестящую карьеру внука, что стала приучать Сереженьку к мысли о его всепобеждающем гении. Она сшила ему черный костюм, кокетливый галстук, и в этом одеянии он проводил большую часть времени.
Когда Елену Георгиевну посещали знакомые обувщики, малыш читал им лекции о международном положении, значительную часть которых занимали разоблачения подрывной деятельности американского империализма и еврейского сионизма.
Поначалу гости думали, что Елена Георгиевна спятила, но потом привыкли и стали задавать вундеркинду вопросы о том, насколько нерушим блок коммунистов и беспартийных и не слишком ли распоясалась мировая реакция?
Однажды Елена Георгиевна купила внуку трехколесный черный велосипед и умерла от старости.
Что касается Сереженьки, то он не помышлял ни о партийной, ни о научной карьере. Проводив бабушку, внук решил, что станет футболистом.
Он любил смотреть матчи по телевизору и безумно обрадовался бронзовым медалям советских мастеров кожаного мяча, завоеванным на чемпионате мира в Англии.
Родителям не нравилось увлечение сына, но они считали запреты средством неэффективным, ограничиваясь беседами о недостаточной начитанности футболистов и тренеров.
Когда пришло время входить в большую жизнь, родители решили, что мальчик должен поступать в медицинский.
— Но, папа, — говорил Сергей, — ведь мы же договаривались на юрфак. Ты же обещал!
— Мало ли кому я что обещал, — невозмутимо парировал отец, — у меня на юрфаке знакомых нет. А сам ты не поступишь! Потому как, дорогуша, надобно было уроки вовремя учить и не шляться по девочкам!
Аргумент показался серьезным, и Сережа засел за учебники. Сказался животный страх перед Советской Армией, о которой отслужившие приятели рассказывали жуткие истории (мужеложство, мордобой, уставы строевой и караульной службы).
Во время подготовки абитуриент узнал много интересного. В частности, выяснилось, что молекула дизок-сирибонуклеиновой кислоты является двойной спиралью, соли можно получать десятью способами, а угол падения равен углу отражения.
Устные экзамены Сережа сдавал папиным и маминым знакомым, а потому его знания были оценены на «хорошо».
Чуть сложнее писалось сочинение, ибо его не подписывали, а метили секретным кодом, который расшифровывался только после выставления отметки.
Но выручила папина смекалка. После переговоров с проверяющими Сергею предложили обозначить себя строками:
Широка страна моя родная,
Много в ней лесов, полей и рек.
Я другой такой страны не знаю,
Где так вольно дышит человек!
Эта цитата, при прочих достоинствах, обладала главным — лепилась к любой теме: от жизнедеятельности писателя Островского (младшего) до роли простого человека-труженика в освоении целинных земель.
К удивлению родителей, Сережа плохо справился с задачей, ибо, несмотря на разнообразие тем, принялся раскрывать сущность Чичикова в поэме Гоголя «Мертвые души».
Сергей, расставляя запятые и стараясь избегать слов с сомнительными двойными согласными, поделился мыслями о том, что Н.В. Гоголь вскрыл тухлость царизма и указал на необходимость борьбы крестьянства за восьмичасовой рабочий день.
Все бы ничего, но Сережа никак не мог сообразить, куда вставить легендарные псалмы.
После долгих колебаний песня была помещена между сентенциями о пагубности крепостничества и описанием встречи Чичикова с Плюшкиным, который, по утверждению экзаменуемого, был деклассированным элементом.
Все закончилось благополучно, и С.С. Панибратова зачислили на первый курс санитарно-гигиенического факультета.
А в день, когда на здании деканата вывесили списки поступивших, Сережа случайно грохнул бутылку шампанского о ступеньки alma mater.
Новоиспеченный студент так и не понял, можно ли считать данное событие добрым предзнаменованием или бутылка разбилась просто так.
При этом Панибратов порезался о стекло, и рана долго не заживала, напоминая о безвозвратно утраченном алкоголе.
На третий день получения высшего образования Сережа обнаружил в сотне шагов от института пивную, учреждение уважаемое разными слоями соцбомонда: от актеров до урок и спившихся футболистов.
Высидев две-три лекции, Панибратов отправлялся в пивную, где завел много знакомых, самый важный из которых мог зараз выпить двадцать кружек (рекорд пивбара), учился двумя курсами старше и обожал неторопливые философские беседы.
— Знаешь, Серега, — без тени иронии вещал Виктор (так звали рекордсмена), — ведь марксизм далеко не маразм! Только босяки могут критиковать самое передовое учение…
Далее Витек рассказывал о производственных отношениях и производительных силах (или производительных отношениях и производственных силах), о смычке города с деревней, о политической проститутке Троцком и национальном вопросе.
Во время Витюхиных лекций Сергей научился правильно есть раков, смешивать пиво с водкой в оптимальных пропорциях и рассказывать анекдоты о русских, американцах и евреях.
Доктрины Виктора задевали Панибратова. Он обижался на американскую буржуазию, которая обманывает пролетариат, и не мог взять в толк, почему мускулистая рука заокеанского рабочего класса не зашвырнет на свалку истории министров-капиталистов во главе с так называемым Джералдом Фордом.
В ряды союзной молодежи Сережа вступил по просьбе родителей. Его не очень тянуло в комсомольские ряды, но в дело ввязался папа.
— Не будь идиотом, — посоветовал он, — некомсомольцев в вузы не берут. А не поступишь — придется коровам хвосты крутить или в арбузной мастерской вкалывать.
Крутить хвосты коровам Панибратову-младшему хотелось еще меньше, чем вступать в комсомол, и он подал заявление, указав, что хочет походить на Павку Корчагина, своих отцов и дедов.
— Ты знаешь, как хранить комсомольский билет, товарищ? — сверля Панибратова масляными глазками спросила мадемуазель с недвусмысленной фигурой. — Знаешь, что его никому передавать нельзя? Ни под каким видом!!!
«На хрен он кому нужен», — подумал Панибратов, пообещав активистке соблюдать конспирацию.
Узрев обретенную ксиву, папа подарил Сергею новый портфель с золочеными замочками и ключиком.
Однажды, плюнув на лекцию по биологии, Сережа пришел в пивбар и увидел за столиком непьющего Витька.
— Во дела! — удивленно воскликнул Панибратов. — Подшился или денег нет? А может, дома чего случилось?
— Деньги есть, — ответил Витек. — И дома все о’кей… Я сегодня не пью. И завтра не пью, и послезавтра. И вообще…
И он поведал забавную историю. На следующий день намечалось собрание, где партмолодняк изберет секретаря комитета комсомола. На эту должность выдвинули (и утвердили на парткоме) Витька. То есть, конечно, не Витька, а Виктора Степановича Бурова.
— На хрена тебе? — поднял брови Сергей.
— Понимаешь, Серега, — протянул Буров, — мы уже в том возрасте, когда пора думать о будущем.
— А чего тут думать? — удивился Сергей. — Думаешь о нем или нет, оно все равно наступает.
Витя слыл человеком уравновешенным и никогда не вступал в дискуссии, предпочитая собственные монологи. Если его перебивали, он терял интерес к оппоненту и находил нового слушателя. Однако реплика Панибратова его разозлила.
Будущий комсомольский функционер сплюнул и, отобрав у Сергея наполовину опорожненную кружку, сделал несколько судорожных глотков. После чего взмахнул руками и начал делиться взглядами на жизнь.
Буров заметил, что хотя и не намерен становиться примером, но не желает до конца дней лакать пиво в компании идиотов. Витюха мечтал обустроить быт в квартире улучшенной планировки, много зарабатывать и чувствовать себя полноценным человеком без комплексов.
— А главное, — подытожил Буров, — это подготовка к старости, ибо я желаю упокоиться в окружении родных и близких, а не сдохнуть под забором, как некоторые.
Сергей не мог взять в толк, почему он, молодой и не уродливый парень, должен думать, где придется давать дуба.
В корректной форме он высказал сомнения Витюхе.
Тот пояснил, что ему надоело завидовать членам и членам их семей, которые имеют все бесплатно и непрерывно путешествуют туда-сюда, в то время как большинство сидит дома, лакает скипидар и мастурбирует на артистку Нонну Мордюкову. Чтобы не пополнять их ряды, Витюха собирается начать карьеру, которая предусматривает получение шампанского, финской колбасы и японских телевизоров.
— Я тоже хочу колбасу, — ошарашено простонал Серега, — и шампанского…
— Потерпи, — загадочно погрозил пальчиком Витюха, — а там будет видно. У тебя все впереди.
Больше Панибратова в пивбаре не видели.
Итак, Витя (Степанович) Буров пошел в люди. Конечно, его никто бы туда не пустил, не будь у него наработок.
Еще в армии замполит, оказавшийся дальним родственником соседа, настоял, чтобы Буров вступил в партию.
— Оно не помешает, — хохотнул замполит, вручая Витюхе партбилет и характеристику в институт. — Партия — наш рулевой, мать ее за ногу!
Они выпили три бутылки водки, и вскоре товарищ Буров стал кандидатом, а чуть позже полноправным членом КПСС.
Кроме того, старший брат Бурова женился на инструкторше райкома, и та обещала поддержку во всех начинаниях, не связанных с нарушением УК РСФСР.
Анонсированное собрание, как и ожидалось, единодушно проголосовало за Витюху; тот произнес перед утомленным коллективом речь о любви к простому народу и отдался организационно-методической работе.
К пятому курсу Буров набрал вес и стал видной фигурой среди комсомольских вожаков. В составе делегаций он посещал слеты, возлагал цветы, организовывал почины под параноидальными лозунгами, курировал стройотряды и следил за моральным обликом студентов, стремящихся к врачебной карьере.
После окончания института Бурову была уготована показательная карьера в парткоме, и он не слишком утруждал себя науками, ибо для руководства не обязательно уметь диагностировать хронический панкреатит или перелом позвоночника.
Пока Витек выступал с речами, Панибратов осваивал учебные дисциплины, перебирался с курда на курс, превращаясь в презентабельного члена общества.
Серега изредка видел Бурова, и тот не выказывал большой радости при встречах.
И лишь однажды (Серега учился тогда на третьем курсе) они поговорили, как старые приятели.
Буров подошел к Сереге на перемене и, улыбнувшись, пожал руку:
— Давно мы не общались, — торжественно произнес он.
— Ты ж теперь пива не пьешь…
— Пью, дружище, — успокоил Панибратова Витек. — Кстати, можем сегодня вечерком в баньку сходить, попариться и пивка треснуть.
Серега никогда не ходил в баню, предпочитая совмещенные удобства дома. Однако он принял предложение секретаря комсомольской организации и о том не пожалел.
Никогда до этого Сергей не видел такого количества обнаженной элиты. Рядом с ним парились голые инструкторы и инструкторши, делегаты и делегатки, машинистки, секретари и секретарши, общественные деятели и деятельницы.
Кроме обилия граждан без одежды, Сергей обнаружил баночное пиво, о существовании которого он знал лишь по зарубежным кинофильмам и американским детективным романам.
— Извини, Витек, — прошептал пропотевший Панибратов пропотевшему Бурову, — а пиво всем можно?
— Тебе можно, — свеликодушничал Буров.
— А баб всем можно?
— Тебе можно.
Впрочем, с сексуальной близостью не получилось, ибо после пива выяснилось, что мужская сила Сергея стала его слабым местом.
Проснулся Сергей с дикой мигренью и гадким чувством неустроенности в жизни. В самом деле, почему другие пьют вкусное пиво в красивых банках, а он — нет? Почему другие имеют номенклатурных красоток, а ему приходится довольствоваться некрасивой соседкой, работающей вагоновожатой?!
Панибратов решил обратиться к Витьку, чтобы тот помог стать на ноги.
Следующего разговора с секретарем пришлось ждать полгода. Все это время Панибратов мало пил, полностью исключил из лексикона бранные слова и стал с завидным постоянством посещать лекции.
В конце концов, устав ждать встречи, Панибратов двинул на прием к Бурову, который к тому времени обзавелся брюшком и собственным кабинетиком.
Беседа бывших завсегдатаев пивнухи протекала в дружественной обстановке. Серега просил приятеля подсобить в жизни, чтобы не помереть под забором.
Буров пообещал, поручив для начала сработать по-чинчик в качестве первого шага к должности заместителя комсорга курса по культпросветработе.
К удивлению Витюхи, Сергей организовал кампанию под лозунгом «Учиться без отстающих», который взяли на вооружение адепты светлого будущего.
Серега получил почетную грамоту на глазах у изумленного декана и стал полноправным посетителем элитарного клуба любителей бани.
Будучи избранным в комитет комсомола, Панибратов перепил на именинах боевой подруги и попал в вытрезвитель.
Когда Серегу поместили в воронок, на Панибратова обрушились нелегкие думы. В ближайшем будущем в институт придет бумага, и декан, согласно неписаным нормам, обязан будет принять решительные меры, вплоть до исключительных (в прямом смысле слова).
А потому он вызовет Сергея и устроит ему выволочку с хорошо предсказуемыми последствиями.
В холодном прокуренном вытрезвителе толстая крашеная блондинка в белом халате внимательно глядела на Серегу и требовала, чтобы тот с закрытыми глазами указательным пальцем правой руки достал кончика носа.
Затем Панибратов приседал, ходил по линии и давал интервью лысому лейтенанту. Несмотря на остроумные ответы, ночь пришлось коротать с грузчиком Николаем Ивановичем, который виртуозно ругался и нестандартно отзывался о мировом устройстве.
Утром Серега кинулся к Бурову. Тот ухмыльнулся, почесал затылок и отправил нарушителя на лекции. А через неделю Панибратову вынесли строгий выговор с занесением, вывели из состава комитета и с позором изгнали из строительного отряда.
— Дурашка, — хмыкнул Буров, — скажи спасибо, что из института не выперли и в комсомоле оставили. Затаись, а там что-нибудь придумаем. Но если опять залетишь — пеняй на себя. Помочь уже не смогу.
Панибратов стал вести себя сдержанней и, по настоятельной просьбе Бурова, женился на дочери министра Наташе. Не то чтобы она была отпрыском настоящего министра (ее отец руководил коммунальным хозяйством мандариновой республики), но, по утверждению знатоков, на определенном этапе бракосочетание должно было благотворно сказаться на судьбе Панибратова.
Справив свадьбу, Серега заметил, что фортуна поворачивается к нему лицом. Он стал удачно сдавать сессии, преподаватели начали здороваться с ним за руку, а тесть подарил на день рождения новенькие «жигули».
Единственное, что омрачало существование, — это не очень красивая и умная Наталья. Она была на три года старше Панибратова и обожала давить на нем прыщи.
— А ты терпи, — увещевал новобрачного Буров. — …цаца какая! Жена ему, понимаешь, не нравится. Не тебе одному…
Сам Буров имел в спутницах дочь председателя облсовпрофа, потомственную алкоголичку и распутницу.
— Устал я от нее, Витюха, сил больше нет! — продолжал ныть Панибратов. — Замечтаешься, а она как сиганет на спину и давай прыщи давить… Больно!
— Ты не мечтай, а дело делай, — хохотнул Буров и уже серьезно добавил: — Есть у меня для тебя сюрприз. Думаю, тебе понравится.
И Буров предложил Панибратову участвовать в грандиозном проекте.
Предложение Бурова показалось Панибратову неожиданным, и он попросил день на размышление. Суть предложения заключалась в следующем.
Неделю назад Витюху вызвал легендарный А.А. Корниенко, сутулый и близорукий коммунистический функционер областного масштаба. Партайгеноссе пил с Буровым чай, интересовался настроениями молодежи и советовал усилить идеологическое обеспечение учебного процесса.
Виктор не понимал, что имеет в виду очкастый инструктор, но энергично кивал, вставляя реплики: «…если партия скажет „надо“…» и «…о чем разговор, Александр Алексеевич, вы только намекните!».
После получасового разговора Корниенко закурил и, выпустив дым, произнес:
— Скажи мне, Виктор, ты все-таки когда-нибудь за границей бывал? Я имею в виду страны империалистического блока.
— Никак нет, Александр Алексеевич, — ответил Буров и на всякий случай добавил: — И не тянет!
— Ну это ты зря, все-таки, — пробурчал Корниенко. — Сейчас разрядка международной напряженности.
— Если бы вы знали, — с умеренным надрывом проговорил Буров, — как я ненавижу международную реакцию… Как я ее все-таки не люблю!
— Это правильно, — заметил Корниенко. — Буржуев следует ненавидеть, хотя сейчас чуть меньше.
— Если партия скажет «надо»…
Александр Алексеевич одобрительно посмотрел на Бурова, поднялся из-за стола и, подойдя к представителю мужающей смены, потрепал его по плечу. Виктор скромно выпятил грудь и преданно поглядел в глаза партюку.
— Ладно, Витя, — выдохнул Корниенко, — партия тебе все-таки доверяет. Хотя ты капиталистов и не любишь, но работа тебе предстоит именно в этом направлении. Морской болезнью страдаешь? На палубу часто блюешь?
— Ни разу, — удивился Буров. — Но вы только…
— Ладно, ладно, — замахал руками инструктор обкома. — Все-таки ты молодец… Тут плыть тебе придется в Англию!
И Корниенко изложил оторопевшему Бурову секретные планы, разработанные идеологическим отделом обкома.
Витьку предлагалось возглавить делегацию молодежи в знаменитый город Ливерпуль. В группу вошли четверо студентов-медиков и пятеро курсантов мореходного училища имени Горького. Кандидатуры утвердили на бюро и тщательно проверили в КГБ.
— Ты согласен? — Корниенко внимательно посмотрел Бурову в глаза.
— Коль партия скажет «надо», — выдержав взгляд инструктора, продекламировал Витюха, — комсомол ответит «есть»!
— Считай, что сказала, — усмехнулся Александр Алексеевич, отводя глаза, — Так что все-таки готовься.
Витя два дня после посещения обкома сидел дома и не мог сообразить, радоваться ему или огорчаться.
Во-первых, если он поедет в Англию, то «комитет глубокого бурения» устроит такую проверку его биографии, что выяснится, где и с кем спала его прабабушка двадцать пятого октября (по старому стилю) 1917 года, когда революционно настроенные солдаты штурмовали последний бастион царизма.
Впрочем, особого криминала за Буровым не числилось, если не считать интеллигентное пьянство на младших курсах.
Во-вторых, назначив его руководителем, на него взвалили дикую ответственность за членов экспедиции. Если какой-нибудь кретин вздумает просить в Англии убежища, ему кранты!
Было еще несколько сомнительных моментов, и Буров, напросившись на прием к Корниенко, поделился с инструктором сомнениями.
Тот посоветовал не забивать голову ерундой.
— Неужели ты думаешь, что обком пошлет в Англию злобствующих диссидентов? — сказал Александр Алексеевич. — Всяких там щаранских-шафаревичей-солженицэров?!
— Нет, но…
— Прекратить! — отрезал Корниенко. — Кстати, у одного из кандидатов оказалась все-таки клякса в анкете. Его отца шесть лет назад исключили из партии за прослушивание чуждых голосов!
— Сволочь, — тихо прошептал Виктор. — И как таких земля носит?
— Сейчас не об этом, — постучал карандашом по столу инструктор. — Все-таки придется искать замену. Есть кто на примете?
Буров задумался. Панибратов — свой парень, но как отреагирует на его кандидатуру партия? Тем более, у Сергея нет поддержки, если не брать в расчет его коммунального тестя, который почему-то опасался протежировать Сергею.
Но Витюха не смоется, а если Панибратов попадет в Англию, Буров приобретет надежного союзника, который ради него мать родную продаст.
— Есть хороший парень, — начал Буров, — организатор толкового почина «учиться без отстающих!»
— Завсегдатай вытрезвителя, — хохтнул Корниенко. — Алкоголик все-таки твой хороший парень. Но мы не станем возражать, если ты ручаешься.
Серега всю ночь обдумывал предложение, а утром заявился к Бурову в галстуке, захватив бутылку коньяка и полкило конфет.
— Я согласен в Англию, — сказал он, вываливая содержимое сумки на стол в кухне. — Только ты подробнее расскажи…
Буров достал рюмочки, нарезал лимон и разлил по первой.
— Вздрогнем, — сказал Витюха, — а потом расскажу.
Друзья вздрогнули, и Буров поведал, что английская сторона ожидала от советской молодежи морского перехода, дабы та приняла участие в празднике, посвященном двухсотлетию капитана Шарки. В связи с этим обком в категорической форме требовал от участников плавания освоения корабельных специальностей, чтобы не ударить лицом в грязь перед судоводителями, которые соберутся в Ливерпуле для обмена опытом.
— Витюха, — воскликнул Панибратов, — но я же в морском деле ни уха ни рыла! Слышал о каких-то бом-бом стельках или бам-бам штангах, каких-то там фа-терлиниях…
— Не имеет значения, — заметил Буров. — Обкому важно не твое знакомство с ватерлиниями, но правильное понимание линии нашей внешней и внутренней политики. А потом, ты назначен коком, а не капитаном. Готовить умеешь?
— Яичницу могу изжарить, картофель в мундирах сварганить. Чай, кофе…
— Замечательно! Кстати, выполнение корабельных работ возложено на ребят из мореходки…
— Отплываем пятнадцатого, — сказал, прощаясь, Витюха. — Готовься!
— А сессия?
— Сдашь экзамены досрочно. Я тебе гарантирую.
— И слава Богу, — сказал Серега и побрел домой. До отплытия яхты оставалось чуть больше двух недель.
Жена Панибратова долго сомневалась в правдивости рассказа о мореплавании, полагая, что Сергей собирается не в Англию на корабле с Буровым, а в Сочи на «жигулях» с любовницей, которой, кстати, у нашего героя отродясь не бывало.
Когда сомнения рассеялись, Панибратову выдали список вещей, в которых остро нуждалась семья. Сергей бережно положил список в бумажник и при первом удобном случае выбросил.
В оставшиеся до отплытия дни Панибратов штудировал азы морского дела и кулинарных рецептов. Помимо яичницы, Серега освоил ряд непростых блюд: украинский борщ, сибирские пельмени и турецкий кофе.
Много времени у Панибратова ушло на посещение комиссий, где ветераны партии задавали ему вопросы на засыпку. К счастью, у Сергея были заготовлены ответы, и он с честью выдержал испытания.
— Скажите, товарищ Панибратов, — пристально глядя Сергею в глаза, спросила старушка с красным бантом на опавшей груди, — в котором году родился вождь мирового пролетариата товарищ Ленин Владимир Ильич? И в котором городе?
— Вождь мирового пролетариата товарищ Ленин Владимир Ильич родился в тысяча восемьсот семидесятом году, — по слогам произнес товарищ Панибратов, — в городе Симбирске.
— Вождь мирового пролетариата товарищ Ленин Владимир Ильич родился в городе Ульяновске Ульяновской области, — назидательно сказала старушка. — Что должен знать каждый!.. Впрочем, это самая частая ошибка нашей молодежи. В остальном, надеюсь, вы достойно представите Советский Союз за рубежом.
После интервью ветеранам делегаты посетили рыбацкий сейнер «Легендарный комиссар Титькин», переименованный по случаю плавания в открытом море в яхту «Надежда».
И наконец, за два дня до старта, делегатов вызвал секретарь обкома по идеологии Александр Сергеевич Серов, личный друг (молочный брат) председателя КГБ.
Он пожал руку каждому, сфотографировался с путешественниками на память и произнес речь.
— Друзья, — сказал он, — я рад приветствовать в вашем лице доблестных представителей бескорыстной советской молодежи! Молодежи, давшей прогрессивному человечеству таких представителей, как Пашка Ангелина, Павка Корчагин и Пабло Неруда! Друзья, вам предоставляется почетное право…
Далее Серов рассказал о разрядке напряженности, о разоружении и дружбе со всеми желающими. Александр Сергеевич призвал к бдительности и просил не отвечать на провокации фашиствующих молодчиков, если те станут интересоваться проблемами прав человека в СССР.
— А что им отвечать? — захлопал глазами Панибратов.
— Отвечайте, что хрен им в задницу, а не права человека!— отчеканил секретарь по идеологии. — Что советских людей до дрожи волнуют проблемы прав человека в США и странах так называемой буржуазной демократии. Что право на труд является почетной обязанностью каждого гражданина Страны Советов. Что нашу прогрессивную молодежь чрезвычайно беспокоит геноцид негритянской молодежи в США. Ясно?
— Так точно, товарищ Серов, — промямлил Панибратов.
На прощание Александр Сергеевич подарил путешественникам блокноты, на которых золотом была выбита надпись: «Участнику XXXVIII ежегодного слета механизаторов».
— Вы, — сказал Серов, — те же механизаторы, только бороздить вам придется не крестьянскую бороздку, а синюю гладь океана!
Все зааплодировали, и Александр Сергеевич разрешил разойтись.
Вечером Буров зашел к Панибратову. Пока дочь министра готовила чай, Витюха изложил перспективный план:
— Знаешь, Серега, — мечтательно протянул он, — я тут недавно думал одну мыслишку. Насколько мне известно, ты в детстве писал стихи.
— Если честно, — улыбнулся Панибратов, — то писал…
Листочки падают с деревьев,
Туман ложится на асфальт,
А за окном твоей халупы
Играет тихий мирный альт…
— На мирный атом похоже, — скривился Буров. — Послушай лучше, какой у меня созрел план.
Буров, отхлебывая чай и покусывая печенье, предложил Панибратову по возвращении написать статью об Англии.
— Заведи дневник, — подытожил Витюха, — а потом с Божьей и моей помощами мы его опубликуем!
— В «Боевом листке»? — озадаченно посмотрел на Бурова Панибратов.
— Сам ты боевой листок! — рассердился Виктор. — В «Вечернем комсомольце»!
— Ты с ума спятил! Я никогда ничего не сочинял. Я этого просто не умею. Я даже сочинения передирал у отличников.
— А чего там уметь. Думаешь, кто из щелкоперов умеет?
— Не знаю.
— Я знаю. Как они, любая обезьяна за кусок сахара сочинит!
— Я не обезьяна… Я врач-гигиенист!
— Молодец! Завтра с утра напишешь: «13 мая 1977 года. Так, мол, и так. Отплываем в Англию под руководством и мудрым командованием адмирала Бурова…» Шутка!
— Понял. А тебе зачем?
— Я собираюсь поступать в Высшую партшколу. А там — райком, горком… Глядишь, и до Первого дотянусь. А Первому нужно держать руку на пульсе! Своих людей расставить. В том числе и в газете. Важнее всего в газете! Будешь главным редактором «Вечернего комсомольца». Нравится?
— Наверно…
— Ты — кандидатура подходящая. Политику партии понимаешь, по бабам опять же не шляешься… Глядишь — и талант раскроется.
— Вряд ли.
— Не прибедняйся.
Буров допил чай, галантно поблагодарил хозяйку и отправился домой укладывать вещи.
Вчера, тринадцатого мая 1978 года, ко мне приходил Виктор Буров, мой друг. Хороший парень. Думаю, партия, имея такую смену, может спать спокойно. Достойные ребята вырастают!
Мне, обычному советскому человеку, приятно, что я. — участник экспедиции мира в Великобританию.
Я родился в простой семье интеллигентов тружеников. Мой дед работал токарем на заводе. Имеет правительственные грамоты за ратный труд.
Горжусь высокой честью представлять советскую молодежь на международном форуме и знаю, что скажу представителям молодежи Великобритании, Соединенных Штатов и других империалистических и слаборазвитых стран.
Я скажу: «Ребята, советская молодежь борется за мир во все мире! Мы не хотим войны, мы желаем, чтобы наши дети, внуки и правнуки жили в мире во всем мире! Еще я хочу рассказать вам о завоеваниях социализма».
И я поведаю им о восьмичасовом рабочем дне, о возможности отдыхать в пансионатах, о бесплатных образовании и медицинской помощи.
Интересно, что они возразят.
Наверняка многие участники приедут одурманенные буржуазной пропагандой. Но на то мы и живем в прогрессивном обществе, чтобы с помощью простых и доступных аргументов доказать преимущества социалистического строя перед капиталистическим.
И еще! Я постараюсь убедить оппонентов в пагубности так называемых прав человека и буржуазной демократии.
Приведенные мной доводы будут крепки и непроби-ваемы, как Кремлевские стены, и звонки, как Царь-колокол. Действительно, что можно возразить отсутствию безработицы? В то время как на Западе миллионы рабочих и крестьян страдают в поисках работы, нашим заводам и фабрикам требуется рабочая сила. А ведь наличие работы — это возможность кормиться, одеваться, обуваться, отдыхать, покупать все необходимое в государственных магазинах, которые не зависят от капризов частного капитала.
В общем, я. уверен, что в возможных дискуссиях победа будет на моей стороне в связи с большим числом доказательств.
В день отплытия Серега хлопнул рюмку коньяка и пообещал супруге хранить верность.
— По публичным заведениям не шляйся, — пошутила Наталья. — Зачем тебе за деньги иметь то, что дома ты имеешь бесплатно?
«Бесплатный сыр бывает только в мышеловке», — подумал Серега и испугался, что чуть не произнес это вслух.
Молодежная делегация собралась в пятнадцать ноль-ноль у обкома. После учета собравшихся их отделили от родных, проверили документы и повели на аудиенцию к первому секретарю областного комитета ВЛКСМ Вовику Кульбакову.
Вовик был высок, хром, толст и глуп. Говаривали, что он — побочный сын Лаврентия Павловича Берии.
Членов экспедиции препроводили в кульбаковский кабинет. Его хозяин сидел во главе стола, накрытого импортными продуктами питания.
Широким жестом вожак пригласил всех к столу. Те поспешили, и Вовик призвал гостей наполнить бокалы и выпить за мир во всем мире. Отказавшихся не оказалось, и публика с удовольствием опорожнила хрустальную посуду из коллекции купца Старикова, расстрелянного когда-то вместе с чадами-домочадцами за непролетарское происхождение.
Далее следовали тосты за продолжателя дела Ленина дорогого Леонида Ильича Брежнева (пили стоя), за коммунистическую партию Советского Союза (пили стоя), за братские компартии (пили стоя), за ленинский комсомол (пили стоя), за все хорошее (пили сидя).
Следующие порции потребляли, выдумывая причины в соответствии с воспитанием. Кульбаков объявил о переносе старта экспедиции на следующий день, и пьянка вышла на новый качественный уровень.
Участников перехода под водительством комсомольского главаря на черных «волгах» к двум часам ночи доставили на пышную дачу, где их встречал вальяжный статный старик.
— Привет, дорогие гостюшки, — склонил старик убеленную сединами голову перед Кульбаковым. — Как добраться изволили?
— Нормально, Фалалеич, — небрежно бросил молодежный лидер. — Все готово?
— Конечно, конечно…
Панибратов давно перестал удивляться партийному великолепию и как должное воспринял и паюсную икру, и запотевшую экспортную водку, и обилие консервных банок с импортными этикетками, и полуголых официанток, вилявших задами столь интенсивно, что казалось, они вот-вот взлетят, словно маленькие грудастые вертолетики.
Ночью к вздремнувшему в салате Панибратову подошел Витюха и стукнул по плечу. Серега удивленно вытащил физиономию из тарелки, тщательно протер глаза и громко пропел:
Широка страна моя родная,
Много в ней лесов, полей и рек.
Я другой такой страны не знаю,
Где так вольно дышит человек.
— Тише ты, — прохрипел Витюха, — потом споешь!
— Почему?
— По качану! — Буров плюхнулся в кресло, нетвердой рукой поднял рюмку с водкой и выпил не морщась. — Ты кто?
— Я Панибратов, — после паузы ответил Серега, — из вожаков молодежи. Посланник мира в эту… Векилобранатию… в общем, пролетарии усих краин, сбегайтэся до кучи!
— А я — Шнеерзон, — прошептал Буров.
— Ты что, Витюха?! — трезвея, проговорил Панибратов. — Какой ты Шмулензон, когда типичный Буров…
— Не Шмулензон, а Шнеерзон, — прошептал Виктор. — Я для всех Буров, а на самом деле — Шнеерзон. Папа в свое время заставил взять мамину фамилию. Ты себе представляешь, чтобы комсомолец Шнеерзон возглавлял делегацию советской молодежи в Англию? — Витек дико захохотал, но тут же осекся. — Представляешь?!
— Не представляю, — признался Серега.
— И никто не представляет. Наверно, туманные альбионцы с ума бы сошли, если бы я оказался евреем. То есть, конечно, жидом пархатым!
— Почему жидом?! Каким-таким пархатым?
— Не знаю…
— А как же тебя в Англию пустили, коли ты еврей? — удивился Панибратов, — уж кому надо наверняка в курсе, что ты не Буров!
— Потому и пустили, что фамилию сменил. Знают, гады, что я понимаю, чего от меня хотят!
Витек поднялся со стула, чуть покачнулся и, ухватившись за смеющуюся официантку, сумел удержать равновесие.
— Шолом, — сказал он Сереге, — май дарлинг! Буров-Шнеерзон облобызал официантку и повел в неизвестном направлении.
Панибратов почувствовал на себе колючий взгляд Вовика Кульбакова. Тот вальяжно выстукивал костяшками пальцев по залитому вином столу ритм одному ему известной мелодии, бубнил ее себе под нос и кокетливо улыбался.
Через несколько минут вожак областной молодежи стал лучшим другом Панибратова.
— А ведь мы знаем, — загадочно произнес Кульбаков, — что ты выпить не дурак. Но комсомол на это закрыл глаза. И знаешь почему?
— Нет, — с трудом выговорил Панибратов.
— А потому, — Кульбаков осторожно положил руку на колено Панибратова, — что комсомол любит хорошеньких мальчиков. Хи-хи!
«Педераст, — обреченно подумалось Сереге. — Хочет меня трахнуть».
Панибратов с пониманием относился к проблемам сексуальных меньшинств. Но заигрывания секретаря обкома вызвали у него тошноту. Впрочем, выпитое не помешало ему помыслить о том, что отказ молодежному боссу может повлечь за собой плохие последствия.
— Извините, пожалуйста, — промямлил Серега, — но мне срочно нужно в отхожее, пардон, место.
— Я с тобой, — прошептал лидер молодежи. — Ты только посмотри, какой я красивый…
— Нет, — твердо проговорил Панибратов. — Мне по большому, а меня, пардон, несет. Несварение, понимаешь, желудка…
Серега встал и, пошатываясь, вышел на свежий воздух.
Стояла прохладная ночь. Впервые в жизни Панибратову показалось, что жизнь — не только пиво, девочки, карьера, ухаживания Кульбакова и квартира с дочерью министра. Он понял, что существует великая вселенная, которой безразличен Панибратов со своими микропроблемами и тревогами. Серега ощутил наполненность чем-то могучим и непознаваемым, клеточкой чего является он сам, и чуть не хлопнулся в обморок.
Впрочем, вредные мысли мелькнули и исчезли.
— Серега, — услышал голос Бурова Панибратов, — ты что тут делаешь?
— От Кульбакова прячусь, — глубоко вздохнул Сергей.
— Ты его не бойся, — сказал Буров, — он, когда выпьет, всегда к мужикам пристает, а как протрезвеет, обо всем забывает. Гомик-то он гомик, но может крепко помочь по комсомольской линии! По части удачной карьеры и вообще…
Друзья вернулись в прокуренное помещение, где продолжали выпивать и закусывать.
После тоста за вождя всех времен и народов Серега крепко заснул.
Панибратов очнулся с дикой головной болью. Казалось, будто какой-то мерзавец стягивает голову раскаленным металлическим обручем и изо всех сил гудит ему в ухо низкое «до».
Панибратов боялся открывать глаза, чувствуя, что яркий свет может нанести непоправимый ущерб организму. Еще Серега ощутил мерное покачивание и решил, что залитый внутрь алкоголь продолжает вредоносное действо.
Попытки вспомнить, где, когда, с кем и сколько, ни к чему не приводили. В сознании Панибратова вертелись обрывки мизансцен, в которых участвовали Буров, Кульбаков, пышногрудые красавицы и которые никак не хотели складываться в целостную картину.
…Хоровое исполнение «Варшавянки»… Водка с пивом… Шампанское… Перетягивание каната голыми при луне…
Серега вспомнил, как его склонял к содомскому греху Кульбаков, и попытался схватиться за голову.
— Ты смотри-ка, — услышал Серега голос Бурова, — наш герой ожил. Вставай, Ворошилов! Родина-мать зовет… опохмелиться.
Собравшиеся лениво засмеялись.
— Какой я Ворошилов? — прохрипел Панибратов. — Сам ты Ворошилов… Хоть и Шнеерзон!
— А потому ты Ворошилов, — ничуть не обиделся Витюха, — что требовал от Кульбакова коня и шашку, чтобы порубать педерастов всех стран, которые не желают соединяться — в том смысле что совокупляться.
Серега вздохнул и открыл глаза. Вопреки ожиданиям это прошло гладко. Легкий игольчатый укол в черепной коробке — и боль отступила. Исчез раскаленный обруч, стих монотонный гул.
Оглядевшись, Панибратов обнаружил, что находится в клетчушке размером с кухню в хорошей хрущобе. Освещалась она как общественные туалеты на автовокзалах в периоды энергетических кризисов. Вдоль стен располагались две двухъярусные койки. Посередине стоял круглый стол, укрепленный на водопроводной трубе. За столом, скрестив руки на груди, восседал Буров в компании двух второкурсников-отличников — Васи Иванова и Жени Воронько. Первый вел общественную работу и регулярно стучал в деканат на однокурсников. Второй общественной работой не занимался, но стучал не в деканат, а непосредственно в контору, и не только на однокашников.
Витюха поднял ополовиненный стакан и торжественно произнес:
— А теперь, друзья, я предлагаю выпить за здоровье Сергея Сергеевича Панибратова, которому хочется опохмелиться и присоединиться к нашему небольшому, но творческому коллективу!
Собутыльники залили за воротник, а Серега, схватившись за живот, вскочил и стал метаться по комнате в поисках двери.
— Ты, никак, выйти хочешь? — откашлялся Буров.
— М-м-м…
Буров кивнул на лестницу в темном углу комнаты, и Панибратов пулей взлетел наверх.
Кругом шумело море. И раскачивался, как догадался Серега, не его организм, точнее не только он, но и корабль в такт набегавшим волнам.
«Над седой равниной моря ветер тучи собирает», — захотелось прокричать Панибратову, но его стошнило за борт.
Освободившись от содержимого желудка, Серега несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Окинув мутным взором водную гладь, Панибратов понял, что находится на обрыдлом рыболовецком сейнере, посланце мира на молодежный форум в Британию.
«Наверно, мы плывем в Англию, — подумал Панибратов. — Если бы мы плыли по нашей матушке-реке, проглядывались бы берега».
Сергей прошелся вдоль борта и обнаружил котов Ваську и Мурку, которых приняли на борт в качестве талисманов. По мнению Кульбакова, подарившего путешественникам несчастных животных, присутствие котов и кошек на борту избавляет команду от бурь и муссонов.
Сергей услышал, как его окликнули по имени. Подняв голову, он увидел на корабельной надстройке молодого человека в тельняшке.
— Ты кто, товарищ? — прохрипел Панибратов.
— От товарища слышу, — обиделся моряк. — Разве ты меня не помнишь? Мы вчера на брудершафт пили!
— Этого я исключить не могу, — признался Панибратов и громко икнул. — Так кто ты все-таки такой?
— Я Костик, — примирительно проговорил моряк. — …а вообще-то пить надо меньше.
— Совсем брошу! — пообещал Серега. — Честное комсомольское!
— Даже холодное пиво? — хитровато прищурился Костик.
Панибратов задумался. Следует ли пиво относить к напиткам, на которые накладывают табу бросающие пить алкоголики?
— Ладно, — махнул рукой Серега. — Наливай!
Костик спустился и протянул Панибратову две запотевшие бутылки. Тот жадно схватил подарок, залпом выпил поллитра и почувствовал, что новую жизнь можно начинать не только с понедельника или первого числа, но и после бутылки ледяного эля.
— Ты не Костик, — прошептал разомлевший Панибратов. — Ты Гиппократ.
Костик-Гиппократ хлопнул Панибратова по плечу и скрылся в машинном отделении.
Сергей, потянувшись, крякнул, спрятал вторую бутылку в карман и подумал, что не так все плохо и придет время, когда жизнь наладится и не будет болеть голова.
Обуреваемый хорошими мыслями, он спустился в каюту, где продолжалось пьянство, сопровождаемое пением баллады «Дан приказ ему на Запад». Не обращая внимания на нестройные выкрики, Сергей завалился спать.
Ему снилось, что он жмет руку Леониду Ильичу и тот, вручая золотую звезду Героя Социалистического Труда, благодарит его за хорошую работу.
«Так держать, сынок!» — сказал Генеральный секретарь ЦК, и Серега проснулся.
Стояла глубокая ночь. Мерцал фонарик под потолком каюты, освещая храпящих посланцев молодежи. На столе стояло несколько пустых бутылок. Панибратов сгреб их в валявшийся рядом бумажный мешок и вытер тряпкой со стола. Потом вытащил из чемоданчика, задвинутого кем-то под койку, дневник.
Наш корабль, посланник мира, разрезая волны, спешит на крупный форум молодежи. Настроение делегации боевое! Наш вожак Буров организовал художественную самодеятельность на борту. Молодец, Виктор!
Мне до сих пор не верится, что я являюсь представителем советской молодежи, ибо это и высокая честь, и серьезная ответственность одновременно! Я уверен, что наша команда сделает все, чтобы внести достойный вклад в дело мира и разрядки международной напряженности между народами. Насколько мне известно, в Ливерпуль съедутся представители СССР, США, Великобритании, Греции, Франции, Испании, Болгарии, Кубы и, может быть, Барбадоса.
Думаю, наши народы многое объединяет. Например, наверняка у зарубежного студенчества существуют те же проблемы, что и у нашего. Скажем, в части взаимоотношений между юношами и девушками. Хотелось бы встретиться с коллегами из других стран и откровенно обо всем поговорить.
Еще. можно организовать соревнования по теннису или мини-футболу, что сдруживает.
Как жаль, что я плохо знаю иностранные языки. Хотя, главное, не это, а родство душ, которое позволяет понимать собеседника и без переводчика.
Я немного волнуюсь, но это чувство уходит, когда я общаюсь с руководителем нашей делегации Виктором Буровым.
Он сказал мне:
— Сергей, ты настоящий комсомолец, из тех, которые не тушуются и не волнуются. Им неведомы сомнения и колебания!
И Виктор тысячу раз прав. Раз я ношу у сердца комсомольский билет, мне следует избавиться от сомнений. Колеблющийся комсомолец — позор организации.
Я не могу себе представить Павку Корчагина, Пашку Ангелину или Пабло Неруду, которых бы одолевали сомнения и колебания!
Впрочем, если сомнения не касаются святого, на короткое время их можно понять и простить. Лишь бы они не наносили вреда обществу, в котором человек человеку друг, товарищ и брат (сестра).
Другое дело, когда человек сомневается в фундаментальных составляющих. В необходимости восьмичасового рабочего дня, гарантированной пенсии или социалистической демократии. Тогда этот человек перестает быть советским, становясь в ряды приспешников буржуазии и их пособников.
К счастью, таких у нас не осталось и с каждым годом становится все меньше. Зато все больше появляется людей чистых, готовых прийти на помощь и пожертвовать самым дорогим во имя еще более дорогого. К таковым я причисляю друга Виктора Бурова, которого знает и любит молодежь. А ведь добиться признания не просто. Для этого необходим ряд достоинств: честность, принципиальность, бескорыстие, моральная устойчивость и отсутствие вредных привычек.
Всеми этими качествами обладает Виктор Степанович Буров, секретарь комитета ВЛКСМ нашего института, и руководитель делегации в Великобританию.
Серега отложил ручку, закрыл тетрадь и услышал бормотание одного из стукачей-отличников:
— Козлы поганые… Сявки позорные… Он тебя на пику посадит, петух долбаный… Балдоха взойдет, домовуху прополощем…
«Наверно, ему снится шпионская жизнь», — подумал Панибратов, сложил письменные принадлежности в чемодан, выпил вторую бутылку из подаренных Костиком. Она была почти без газа. Потом Сергей улегся на койку и сладко заснул.
Проснувшись, Панибратов понял, что находится в одиночестве. Койки Бурова и приятелей-стукачей были застелены, стол чист, полы вымыты.
Тусклый свет струился на ставший привычным интерьер.
Над кроватью Бурова висел портрет Юрия Гагарина, который тепло улыбался Панибратову. «Кажется, вчера его тут не было», — подумал Панибратов.
Пока Панибратов смотрел на первого космонавта, до его сознания докатилась неприятная мыслишка. Раньше сквозь дикую головную боль пробивался мерный гул двигателя, а теперь исчезли и боль и рокот из машинного отделения.
Исчез всякий шум…
Только легкие удары волн о борт корабля да поскрипывание пружины на койке нарушали мертвящую тишину.
— Эй, ребята, — закричал Панибратов, — принесите холодного пивка!
Тишина.
— Мудаки вы, — что было сил возопил Сергей, — имейте совесть!
Тот же результат.
Серега поднялся и почувствовал, что наступило выздоровление и от похмелья не осталось и следа. Ощущение было такое, будто его выкопали из могилы, умыли, одели, дали пожевать молодильного яблочка и окропили живой водицей.
Однако молодильным яблочком сыт не будешь, и Серега отправился на камбуз. На сковороде он нашел остывший бифштекс, который с удовольствием съел. В холодильнике наблюдалось изобилие, состоящее из двух десятков яиц, нескольких пачек крестьянского масла, колбасы и сыра.
Серега поджарил яичницу с колбасой и стал размышлять о своем положении.
Странная складывается картина. Или все перепились и спят в машинном отделении, или повыпадали за борт, или придумали какую-то хохму, чтобы посмеяться над Панибратовым.
«Эти идиоты, — думал Серега, — где-нибудь прячутся, наблюдают за мной и думают, что я сейчас подниму панику».
— Не дождетесь! Остряки хреновы! — закричал Серега, решив не поддаваться на провокации и поспать.
Тем более что морская болезнь давала о себе знать.
«То-то вытянутся их физиономии, когда они увидят, что мне на кретинские розыгрыши наплевать», — решил Панибратов и вернулся в каюту.
И тут он заметил на столе незапечатанный конверт. Панибратов открыл его и вынул лист бумаги.
«Серега! Извини, но так получилось. Я никуда не собирался сбегать. Ни в какую-такую Англию. Но меня заставили эти подонки. Они сказали, что все равно смоются. Хоть соглашусь я, хоть нет. А если они останутся за бугром, мне возвращаться на родину смысла нет. Все кончено. Меня или посадят, или сошлют в какое-нибудь Пятипукино, откуда назад нет дороги. И никакие связи не помогут.
Я хотел взять тебя с собой, но обстоятельства так сложились, что не вышло. Все были против. Тем более что этот придурок Костик дал тебе пиво с транквилизаторами, ты спишь как убитый и ничем тебя не разбудишь. Но не переживай. Как только мы попадем на большую землю, тебе придут на помощь англичане или кто будет поблизости.
Считай, что тебе повезло. Ты. вернешься в Союз героем. Этаким Поплавским, Зиганшиным, Федотовым и Крючковским в одном лице (это такие солдаты, которые месяц питались сапогами и прочим обмундированием). Негодяи-отщепенцы предали родину и попросили политического убежища, и только ты остался верен долгу. Тебя хотели отравить (сдашь кровь на анализ, там обнаружат транквилизаторы), но ты выжил и вернулся в СССР. Тебе дадут орден и распределят в тепленькое местечко.
Чего еще можно пожелать?
Еще раз прости. И прощай. Твой Шнеерзон".
Панибратов несколько раз перечитал записку. Ее смысл проникал в сознание Сергея. Получалось, эти мерзавцы бросили его одного посреди океана! Его, которого могли подстерегать реальные, а не телевизионные опасности. Он не умел плавать, не знал, как завести двигатель, не представлял, где находится, и не мог подать сигнала бедствия!
К тому же его накачали наркотиками и неизвестно, сколько времени он проспал и какое сегодня число.
Совершенно непонятно, почему эти кретины не могли чинно-благородно попросить убежища после прибытия в Англию? По тупости или… боятся агентов КГБ, которые, по слухам, внедрены в каждой стране и не дадут смыться?
С другой стороны, причин для волнения не было. Наверняка эти кретины уже дают интервью Би-Би-Си и «Голосу Америки», повествуя о своих приключениях при попытке вырваться из «империи зла». Сволочи!
Жратвы хватит не меньше чем на месяц, воды — тоже. Можно спокойно загорать, не думая о дальнейших событиях.
Панибратов вышел на палубу, и ему нестерпимо захотелось закурить, хотя он никогда раньше этого не делал.
Не знаю, стоит ли продолжать записи? Вряд ли «Вечерний комсомолец» опубликует заметки о негодяях, продавших Родину, которая их сделала людьми. Чего им не хватало? Барахла в ярких обертках? Или проституток, больных неизлечимыми вензаболеваниями?
Конечно, негодяй Буров (Шнеерзон!) и иже с ним никому не нужны на Западе. Ими попользуются и выбросят на свалку истории! Но до этого они устроят кошачий концерт, поливая грязью все святое для советского человека.
Впрочем, их настигнет расплата. Они подохнут под забором в состоянии алкогольного опьянения, или умрут, не имея возможности получить медицинскую помощь, или погибнут в автомобильной катастрофе!
Я в этом уверен!
Прошло четыре дня. Никто не спешил на помощь отважному путешественнику, который коротал часы за чтением повести «Как закалялась сталь», несколько экземляров которой захватил с собой Буров для подарков заграничной молодежи. Бывшие товарищи, по мнению Панибратова, уже давно достигли вожделенных берегов, и он надеялся, что в ближайшее время ему на помощь придут мирные советские траулеры (может, даже с межконтинентальными ракетами на борту).
Сергею грезились встречи с рабочими и колхозниками, которым он расскажет о беспримерном подвиге. Центральные газеты опубликуют о нем передовые статьи, его официальные фотографии украсят журнал «Огонек», композитор Пахмутова напишет песню «Наш Сергей в открытом океане полон сил, отважности и свеж!», а когда он умрет (спаси Господи!) его любимый город Пятиреченск переименуют в Панибратск. А Пятиречен-скую электростанцию нарекут Панибратской ГРЭС, что придаст ей неповторимый шарм и золотыми буквами впишет в историю приключений, таких, как одиссея капитана Блада.
И тут загоравший на верхней палубе Панибратов заметил перемену в атмосфере. Буквально в считанные минуты небо до самого горизонта заволокли мерзкие черно-коричневые тучи. Полупрозрачный серый туман окутал яхту. Леденящий душу штиль и воздух цвета металлической пыли довершили зловещий пейзаж. Панибратову почудилось, что он театральный зритель некоего сюрреалистического представления.
Неделю назад он лежал в уютной постели с дочерью министра; та бормотала ему на ухо страшные истории из жизни разбойников, которые вычитывались в «Литературной газете», и дрожала от страха. Панибратов рассеянно слушал и думал, что будет жить вечно, радуясь мелочам, без которых бытие как таковое представляет собой ничто.
Теперь он плывет на рыбацком сейнере у черта на куличках и ждет помощи от родины, втравившей его в это мероприятие. И последними словами поминает предателей родины во главе с подлым Шнеерзоном (почему-то Сергей был убежден, что на самом деле руководил отщепенцами именно Буров и никто другой).
И тут задул мощный штормовой ветер. Свинцовый воздух выталкивал из зловещей мглы десятиметровые волны, обрушивая их на «Надежду», и Сергею почудилось, будто из грозового мрака доносится стозевный вой сатаны.
Охваченный животным ужасом, Панибратов нырнул в каюту и задраил двери. Затем судорожно натянул спасательный жилет, ударяясь всеми частями тела об острые и тупые углы. Серегу кидало от одной стены к другой, но он умудрился сделать глоток из коньячной бутылочки. Его тут же стошнило.
«Тут мне и конец, — подумал Панибратов. — Недолго мучилась старушка в высоковольтных проводах!»
Сергей попытался подняться на палубу, и в конце концов ему удалось преодолеть трап и высунуть физиономию наружу.
Сергею казалось, что он букашка в гигантском колодце, воду в котором взбивает великан-невидимка, и в центре этого кошмара находится «Надежда», превратившаяся в разболтанный спичечный коробок.
Удивленный стойкостью яхты, Панибратов спустился и улегся на койке, тщательно привязав себя к ней простынями.
Серега подумал, что неплохо бы пропутешествовать во времени и пространстве в тихую пятиреченскую пивную. Он пил бы пиво под вяленую рыбу и вел неторопливые беседы о всевозможных интересных вещах.
И тут мощный удар потряс яхту. Стол сорвался с болтов и завалился на голову Панибратова. Тот почувствовал дикую боль и потерял сознание.
Придя в себя, Сергей ощутил тишину нового качества. Не сонную тишь под аккомпанемент нежных и ласковых волн, к которой Панибратов привык в дни вынужденного дрейфа. Его обволакивало мистическое молчание заброшенного сельского кладбища, и Серега решил, что попал на тот свет и ждет очереди у врат чистилища.
К Панибратову постепенно возвращались чувства и ощущения, которые окунали в океан боли. Ему казалось, будто его перемололи мясорубкой, а в голову вбили утыканный огненными иглами костыль. Панибратов представил себя комсомольцем двадцатых, побеждающим трудности и инфекционные болезни. Он сбросил простыню и попытался встать с койки.
Попытка увенчалась успехом, и Сережа увидел, что в каюте все перевернуто вверх дном. На полу валялись остатки цивилизации в виде постельного белья, книг и кучи барахла.
Ощутив собственное тело, Панибратов понял, что его травмы не представляют опасности. Переломов не было, а ушибы не препятствовали телодвижениям.
«Слава Богу, — подумал Панибратов, — гипс я себе никогда бы не наложил, тем более что его все равно нет!»
Серега поднялся и, открыв дверь, выбрался на палубу. Солнце висело над головой, нещадно опаляя все вокруг. На небе не было ни облачка.
Яхту — бывший сейнер — выбросило на берег. По странной прихоти стихии, ее зажало с обеих сторон единственной парой скал на полупесчаном-полукаменистом берегу.
Панибратов позабыл о болячках и взбежал на капитанский мостик. Оттуда он решил осмотреть местность, дабы выработать план мероприятий. Слева и справа от «Надежды» побережье было окаймлено густым тропическим лесом. Позади простиралась безбрежная морская гладь, подобная гигантскому экрану телевизора.
Панибратов сошел с мостика и отправился на поиски плоской бутылочки коньяка.
К удивлению, спиртное не принесло облегчения.
Панибратов решил провести рекогносцировку, для чего связал несколько простыней, прикрепив один край к поручням, а другой — сбросив вниз. Соскользнув на песок, он снял кроссовки, поставил их у скал — прекрасного монумента бывшей рыболовецкой шхуне, и, закатив брюки, побрел вдоль воды.
Панибратова интересовало, в какой части земного шара он находится? Вопрос имел полное право на существование, ибо познания Панибратова в географии ограничивались основными европейскими столицами и местами залегания полезных ископаемых в СССР. Вояж же «Надежды» без руля и ветрил мог забросить Сергея куда угодно, за исключением Северного полюса, где, по сведениям Панибратова, температура воздуха фиксировалась на низких отметках. Так же плохо, как и в географии, Сергей ориентировался в ботанике и не смог определить местонахождение по флоре. Фауны же на незнакомой земле он пока не встречал.
Сергей в задумчивости бродил по берегу, наблюдая за играми небольших крабов. Затем вернулся к кораблю, где, сбросив одежды, позагорал, считая пребывание под солнцем полезным.
Панибратов не знал, радоваться или огорчаться. С одной стороны, судьба-злодейка забросила его неизвестно куда и он совершенно не представлял, что делать дальше. Не являясь суперменом, Сергей не тренировал волю, не устраивал себе экзаменов на выживание и пропитание добывал исключительно в гастрономе.
С другой стороны, не каждый мог похвастать, что когда-либо оказывался в ситуации, аналогичной той, в которую попал Панибратов, и не каждый вышел бы из нее невредимым. Когда-то бабушка читала Сергею книги про пиратов, и, насколько помнил Панибратов, громадное количество народу, по утверждению авторов, полегло во время нередких в те далекие времена бурь.
Панибратову показалось, что он слышит мяуканье Васьки или Мурки, и, успокоившись, Сергей посчитал, что могло быть гораздо хуже!
Минуло две недели, как мою скромную персону и яхту вынесло на остров. В первые дни я думал, что нахожусь на большой земле, но недельный поход вдоль берега закончился там же, где и начался. Пока я не рискую забираться далеко в глубь острова, ибо боюсь заблудиться или напороться на секретный военный объект недружественного государства.
Впрочем, пока следов пребывания людей не обнаружено. Если мое присутствие на острове не уникалъ но, то удивительно, почему никто до сих пор не освоил такую замечательную рекреационную зону, на которой можно построить пионерские лагеря, дома отдыха и санатории.
С пропитанием пока проблем нет. Запасов на яхте хватит на два месяца. В пищу идут крабы, которых полно на берегу и которые являются деликатесным продуктом, если их варить как раков. Что касается питьевой воды, то неподалеку от «Надежды», в зарослях кустарников, плоды которых по виду напоминают ананасы, я обнаружил источник воды, слегка отдаю щей сероводородом. Причин привередничать у меня нет, и я убедил себя, что эта вода полезна для здоровья.
Если я не брожу по острову, то читаю книги. Особен ным вниманием помечен роман Николая Островского «Как закалялась сталь». Его я перечитал три раза. Сильная вещь! Описание стойкости и несгибаемости главного героя дано с такой выразительностью, что не дает ни на минуту оторваться от повествования и расслабиться. Вот что необходимо нашей молодежи, среди которой встречаются пока (к сожалению!) вредные и беспринципные типы.
У меня есть подозрение, что я попал на необитаемый остров. Это было бы интересным, не будь таким непривычным. Не каждый день советским комсомольцам, студентам медицинских институтов выпадает подобная доля. Одно дело, когда на необитаемый остров попадает средневековый англичанин без определенного рода занятий, и совсем иное, когда в подобную переделку вовлечен советский человек, вооруженный знаниями, которые накопило человечество.
Однако сейчас — не семнадцатый век и в природе не осталось необитаемых островов. Завтра же снаряжу экспедицию под своим руководством, чтобы оборвать цепь неприятностей, идущую со времен предательства Бурова. Конечно, эта затея не будет легкой прогулкой, но я не слабак!
Мне не повезло. Я не умею пользоваться радиопередатчиком и не знаю, как отправить в эфир знаменитый сигнал SOS (впрочем, все равно радиостанция разбита). Пусть я не кумекаю в навигации, но во мне, как в губке, впитаны знания диалектики, что важнее любых прикладных дисциплин.
Мне следует завести календарь и беречь часы. Пока я завожу их регулярно, но они у меня в единственном экземпляре. Есть еще хронометр на капитанском мостике, но он, как и большинство других приборов, пришел в негодность во время шторма.
Работает приемник «VEF-12», который я обнаружил в машинном отделении замотанным в целлофан и промасленное тряпье. Наверное, сволочи из мореходки слушали по ночам вражьи голоса. Я иногда включаю его, предварительно настроив на радиостанцию «Голос Родины», чтобы поставить правильно часы. С каждым разом он слышен все тише. Да и что-то там творится со временем. Когда, солнце на острове стоит в зените, «Голос» пищит и пытается мне. доказать, что московское время двадцать два часа. Рядом с приемником я обнаружил охотничье ружье. Это уже серьезнее. Наверняка негодяи готовили террористический акт, но что-то им помешало. Рядом с оружием стоял и небольшой ящичек с патронами. Что ж, сейчас эта находка весьма кстати. Вдруг на острове водятся хищные звери или леопарды!
По радио я не уловил сведений о Шнеерзоне. и его предательстве. А ведь если негодяи осуществили то, что задумали, — это крупный политический скандал. Конечно, они могли сделать вид, что утонули, а могли и впрямь погибнуть в пучине!
Мне скучно. Иногда я чувствую, что за мной следят из темноты чьи-то глаза. Думаю, это любимые мной Васька или Мурка. Не исключено, что коты сумели спастись в вакханалии волн и ветра и теперь, напуганные, боятся меня, считая виновным в катастрофе.
На утопающей в цветах лужайке, окруженной бурным тропическим лесом, один из лучших комсомольцев санитарно-гигиенического факультета Сергей Панибратов пытался развести костер, чтобы разогреть в котелке воду для кофе.
Третий день Панибратов, подобно опытному следопыту, исследовал остров. Во время ходьбы он сделал массу открытий. Прежде всего выяснил, что флора ему незнакома. Здесь произрастали пальмы, подобные тем, что украшают город-курорт Сочи, только выше и раскидистей. Часто попадались дикие ананасы. Несколько раз Панибратов натыкался на кактусы, имеющие множество разновидностей.
По счастью, Сергею не встречались дикие звери, но на всякий случай он держал наготове заряженное ружье. Из островной фауны он познакомился с козами, вооруженными длинными рогами и укрытыми длинным мехом. Животные не боялись Панибратова, подходили к нему и обнюхивали. Однажды Сергей решил застрелить одну, чтобы приготовить шашлык, но из соображений ложного гуманизма не стал этого делать.
Когда же ему пришлось есть «Завтрак туриста», пожалел об этом.
Птицы острова оказались пугливыми, и Панибратову ни разу не удалось наблюдать их вблизи. Как только он приближался, мириады пернатых поднимались в воздух и исчезали в облаках.
Панибратов всыпал в жестяную кружку горсть кофейного порошка, залил его кипятком и поставил остывать на клеенку. Затем достал из рюкзака банку кильки в томате, дикий ананас и полбулки хлеба. Соорудив несколько ненавистных бутербродов, Сергей с тревогой подумал, что продукты питания тают на глазах и даже при строгой экономии консервов хватит не больше чем на месяц. Что делать дальше, Панибратов не знал, с ужасом думая о том, что питаться придется только крабами и ананасами.
Одно время Панибратов пытался ловить рыбу, используя снасти, найденные в каюте моряков, но эффективность подобного мероприятия приближалась к нулю, ибо навыками в данной области Серега не обладал. Впрочем, пару раз он вытаскивал из воды каких-то мелких рыбешек, из которых была сварена жиденькая уха.
Существовала проблема досуга. Панибратов ощущал нарастающий дискомфорт, который провоцировался одиночеством.
Панибратов ощутил, что не может больше бороться с обрушившимися на него несчастьями: и предательством Бурова, и штормом, и необитаемостью острова, и однообразной пищей, и непереносимым одиночеством.
Панибратов поднялся и что было сил завопил. Он выкрикивал все известные матерные слова, ругая Бурова, погоду, остров, своих родителей, Карла Маркса, жену, тестя… Своими криками он согнал с насиженных мест стаи разноцветных тропических птиц, которые кругжи-ли над Панибратовым, вторя его нечеловеческому рыку тревожным щебетанием.
Панибратов в гневном экстазе сорвал с себя рубаху и принялся втаптывать ее в землю. Затем упал лицом вниз и начал истово колотить ее кулаками.
— Боже! — хрипло кричал Панибратов, — за что Ты наказываешь меня? За что подвергаешь столь тяжким испытаниям? Неужели я заслужил Твой гнев?!
В ответ Сергей услышал неумолкающий гомон птиц, которые переживали, как бы Панибратов не потревожил их гнезд.
У вкопанного в песок металлического стола, поджав ноги по-турецки, сидел Сергей Сергеевич Панибратов, любимый внук покойного главного бухгалтера обувной фабрики имени Микояна. Напротив высилось чучело, наряженное в капитанскую форму. На столике стояли початая бутылка коньяка и открытая банка «Завтрака туриста». Неподалеку виднелись два ящика с коньяком.
Сергей с трудом удерживал в дрожащей руке стакан.
— Ты, понимаешь, Витюха, — нашептывал заплетающимся языком Панибратов, наблюдая мутными глазами за шевелением чучела на ветру, — я-то тебя могу понять, но что об этом скажет окружающий народ. Народ — победитель в войне и мирном созидательном труде. Ты, хоть и падла, но должен понять. Ведь я всегда тебя любил… как товарища, конечно, а не как мужика. Я-таки не Кульбаков какой-нибудь, не педераст, а мужчина с нормальной сексуальной ориентацией…
Панибратов давно вел беседы с чучелом, считая его то бабушкой, то женой, то Буровым, то Кульбаковым. Он рассказывал ему о своей нелегкой жизни, иногда просил помочь, иногда предлагал подсобить в хозяйстве. Ему нравились эти беседы, в которых он ощущал нужность и полезность, ибо, как ему казалось, человек становится человеком, принося пользу другим или, в крайнем случае, давая им понять, что они приносят пользу тебе.
Лицо Сергея стало серым от грязи, руки огрубели, и пальцы почти не сгибались. Облик Панибратова изменился до такой степени, что он перестал узнавать сам себя. Сергей носил промасленные штаны, найденные в машинном отделении. На голову он водрузил неизвестно откуда взявшуюся армейскую пилотку с красной звездочкой. Спал Сергей на песке у столика, оправлялся здесь же.
По утрам Панибратов ощущал привычное похмелье. Чтобы сгладить неприятные симптомы, Сергей стремительно подползал к столику и жадно прикладывался к бутылке. Когда наступало временное просветление, Панибратов приступал к символической трапезе, которая длилась весь день и проходила в разговорах в чучелом.
Сергей почти ничего не ел, много пил, не обращая внимание на то, что запасы алкоголя таяли с каждым днем. Панибратов не думал о будущем, не думал о следующем дне и даже о следующей минуте. Его мыслями всецело владел текущий момент.
Все чаще его посещали удивительные видения. С открытыми глазами Панибратов наблюдал жизнь в сказочных городах, застроенных брильянтовыми замками, обволакивающих неземным светом рыцарей, закованных в золотые доспехи. Несмотря на то, что их лица были скрыты, Сергей без труда распознавал в них хороших знакомых. Был тут и Кульбаков, который, надменно поглядывая на Панибратова, говорил: «Экий ты, братец, педераст!», была и жена Наталья, пытавшаяся срамными танцами возбудить угасавшие желания Панибратова.
Сергей давно перестал заводить часы и имел о времени смутное представление. Села батарейка в транзисторе, и Панибратов не знал, сколько времени прошло с тех пор, как его выбросило на остров.
Однажды Панибратову показалось, что в сотне метров от берега на поверхность всплыла советская подводная лодка. Он отдал ей честь, но субмарина, не выказав заинтересованности, снова скрылась в пучине.
Несколько раз Панибратов ходил в лес за ананасами. Однако, вдоволь наевшись, он забывал собирать их впрок. Птицы уже не пугались Сергея, и, когда он вел назидательные беседы с чучелом, пернатые разгуливали вокруг, помогая ему уничтожать последние запасы «Завтрака туриста» и хлеба. Среди небесных жителей Сергей выделил громадного и ослепительно белого попугая. Тот прилетал раньше всех, усаживался на плечо чучелу и с удовольствием внимал монологам Панибратова. Сергей заметил, что птица понимает его и очень сочувствует.
Постепенно попугай набрался нахальства и, ничуть не опасаясь Сергея, разгуливал по столу, отгоняя других птиц и набивая желудок советскими консервами. Панибратов ведал попугаю о своей нелегкой жизни. Тот внимательно выслушивал рассказчика, а как-то вечером, когда коньяка почти не осталось, отчетливо произнес:
— Дерьмо собачье!
Панибратов вздрогнул и застыл со стаканом в руке. Впервые за последние месяцы он слышал человеческую речь. Сергей отставил стакан, поднялся и внимательно осмотрелся.
— Дерьмо собачье! — повторил пернатый слушатель.
— Ты что имеешь в виду? — прохрипел Панибратов.
— Все сволочи, — после некоторого раздумья ответила птица. — Попка дур-р-рак! Попка дур-р-рак!
— И то верно, — махнул рукой Сергей, уселся и опрокинул стакан.
С тех пор Сергей отдельно накрывал на стол попугаю, которого окрестил Витюхой, а чуть позже переименовал в Шнеерзона.
В один из ярких солнечных дней, когда у Панибратова оставалась последняя бутылка, он отправился к источнику, чтобы испить холодной воды. Припав потрескавшимися губами к живительному источнику, Сергей услышал оглушительный треск, словно одновременно ломаются тысячи веток. Вслед за этим последовал невообразимый грохот, и в ту же секунду с небес хлынули потоки воды. С трудом продираясь сквозь тропические заросли, Сергей бросился к берегу.
Глазам Панибратова предстала ужасающая картина. Разряд молнии расколол «Надежду» надвое. Носовая часть удерживалась между скалами, а корма завалилась набок. Скорее всего, молния угодила в топливный бак и взрыв, искорежив, располовинил судно и расшвырял по берегу массу предметов, составлявших некогда единое целое с кораблем, а также личные вещи Панибратова и членов экипажа.
Не обращая внимания на ливень, Сергей в исступлении бегал вокруг «Надежды» и вопил нечто нечленораздельное. Поднимал с песка камни и вещи и снова бросал их.
Вокруг не затихала стихия, блески молний озаряли мертвящими бликами спустившуюся тьму. Казалось, на острове кроме Панибратова не осталось ни единого живого существа, которые попрятались в неведомых норах. И только один Панибратов, не убоявшись разгулявшихся стихий, стоял у разрушенной яхты и, обращаясь к небу, гневно грозил ему кулаком.
Стихия угомонилась к утру. Убитый горем Панибратов сидел на песке, уткнув лицо в колени.
Шел третий месяц его удивительной и ужасной ссылки. Надежды на вызволение почти не осталось. Уже несколько дней Панибратов питался ананасами, крабами и остатками черного хлеба, которые нашел вокруг расколотой «Надежды». Его болезненное сознание, отравленное алкоголем, все чаще заполняли параноидальные видения. Его молодое тело хирело на глазах. Его душа была пуста, и в ней почти не осталось места человеческим чувствам.
— Дерьмо собачье, — услышал Панибратов голос попугая. — Дерьмо собачье!
Панибратова охватил приступ бессильной ярости.
— Заткнись, чертов Шнеерзон, морда твоя жидовская! — заорал он. — И без твоей критики тошно. Летал бы себе, падла, как все нормальные птицы, клевал желуди и не провоцировал отважных путешественников! Жопа с ручкой!!!
Попугай, не внемля призывам Панибратова, вальяжно расхаживал вокруг Сергея, продолжая ругать его последними словами.
«А может, Шнеерзон, прав? — неожиданно подумал Панибратов. — Кто я, как не дерьмо?! Кто дал мне право опускаться до скотского состояния? Мне — соплеменнику Пушкина, Лермонтова, Ленина…»
— Сер-р-рега хор-р-р-оший! — внезапно выпалил попугай фразу, которой в свое время Сергей его обучал и ничего не добился. — Хор-р-роший!
Панибратов выпятил грудь и почувствовал, что в нем не погиб Человек с большой буквы. Он решительно направился к «Надежде», чтобы спасти все, что могло пригодиться в дальнейшей жизни.
Почти неделю он собирал и сносил в маленькую пещерку на берегу все пригодное в хозяйстве: кухонные ножи, отвертки, топор, куски обшивки, доски, бутылки…
Самую большую радость вызвала находка собственного чемодана, который практически не пострадал. Охваченный ностальгическими чувствами, трепетно и нежно Сергей открыл крышку и увидел мятый старый спортивный костюм, на котором покоились чистые белые рубахи. По углам были рассованы чистые носки и разноцветные галстуки. В обширном кармашке на крышке Панибратов нашел бумажник с деньгами, документы, электробритву и несколько пачек аспирина и анальгина. Поверх всего лежали завернутые в «Советский спорт» лаковые туфли, в которых следовало посещать приемы у королевы. Рядом валялись две банки сгущенного молока и пакет краснодарского чая, подаренного предусмотрительным тестем.
Однако, как ни странно, больше всего Сергея обрадовал дневник, в который была вложена шариковая ручка по тридцать пять копеек.
У каждого случаются минуты отчаяния. А я, Панибратов Сергей Сергеевич, как говорил Карл, Маркс, человек, и ничто человеческое мне не чуждо. И уж если основоположник мог позволить себе слабости, то мне, как говорится, сам Бог велел. Не зря Карл Маркс поставил Фридриха Гегеля с головы на ногу!
Конечно, Маркс — величайший человек всех времен и народов, но наши люди в сравнении с классиком имеют ряд преимуществ. Например, основоположник не знал выдающихся философских трудов Владимира Ильича Ленина, исторических решений партийных съездов и пленумов. Кроме того, он не предвидел всего хода истории, ибо не смог оценить значения России как колыбели Великой Октябрьской социалистической революции. Я уже не говорю о том, что, не зная о возможности торжества коммунизма в одной отдельно взятой стране и мирного сосуществования государств с разным общественно-политическим строем, Маркс был ограничен в мировоззрении.
Однако всё это мелочи в сравнении с могучим вкладом Карла Маркса в учение о передовой роли пролетариата в жизни поколений. И потому любое высказывание классика достойно того, чтобы советский человек опирался на них в повседневной и общественной жизни. В том числе и на тезис о том, что член общества является человеком, которому не чуждо ничто человеческое. В том числе и возможный период упадка сил и помутнения сознания. Важно только вовремя взять себя в руки и идти путем прогресса.
Я очень долго позорил себя безумным поведением. Вместо того чтобы использовать ситуацию во благо Отечеству, я предавался безделью и разгильдяйству.
Надо сказать, что, покидая Советский Союз, я знал, что страна переживает временные трудности, связанные с целым рядом объективных причин и субъективных факторов. Непрерывные засухи и проливные дожди, перебои в подаче горюче-смазочных материалов и износ оборудования, закупленного в буржуазных странах, — все это который год не дает державе выполнить план по производству молока и мяса.
А ведь я могу помочь родине! Скажем, собирать и засушивать дикие ананасы, которые ничуть не хуже сухофруктов, а по содержанию витаминов их превосходят. То же самое можно делать и с бананами, но пока я не придумал, как их доставать с высоких деревьев.
При определенных условиях мне обязательно удастся приручить диких коз, и тогда я внесу свою лепту в дело заготовки мяса и молока (и шерсти для отдаленных районов вечной мерзлоты).
Мне под силу заняться заготовкой древесины ценных пород, не произрастающих на территории СССР. С «Надежды» мне удалось вынести, а также собрать раскиданные взрывом по берегу два топора, пилу и ножовку с пачкой сменных лезвий. Так что, если не лениться, можно своротить горы. Еще у меня есть коловорот, отвертка и молоток. Гвозди для меня — роскошь; их у меня не более двух десятков.
Когда я начинал писать эти строки, мне казалось, что первым делом следует обустроить быт. Возвести добротный бревенчатый дом, обеспечить себя бельем, сшив простыни и пододеяльники из имеющихся тряпок.
Но потом мне стало стыдно. Пока страна, затянув пояс и позабыв об отдыхе, борется за досрочное выполнение планов, я буду, как жалкий индивидуалист и эгоцентрист, заниматься удовлетворением своих непомерных потребностей?
Трижды нет! Я обязан наладить производство, а уже потом думать о прихотях. Действовать надо быстро, решительно, применяя жесткие методы! Промедление смерти подобно!
Поэтому с нынешнего дня (условно я называю его первым августа 1978 года) я объявляю на острове чрезвычайное положение и обязуюсь регулярно заводить часы.
Последние несколько дней у Панибратова безумно чесались ноги. Он не знал, связано это с переживаниями по поводу объективных трудностей или его покусали ядовитые насекомые. Потом Сергей решил, что ноги чешутся от усталости.
Рабочий день Панибратова начинался в семь утра и заканчивался поздно вечером, когда тьма опускалась на остров и мешала выполнению производственных задач. До семи Панибратов успевал позавтракать, умыться и сделать зарядку. С двух до двух тридцати у Сергея был обеденный перерыв.
Прошло полгода, как остров торжественно провозгласили шестнадцатой республикой в составе СССР. Над самым высоким деревом Панибратов водрузил алый стяг, сшитый из спортивных брюк Бурова.
Следуя принципам истинной демократии, Сергей вынес на всенародное обсуждение Конституцию, которая была единодушно принята. В ней говорилось, что острову присвоено имя замечательной революционерки Веры Засулич. В дальнейшем во всех указах остров именовался Засульной Автономной Советской Социалистической Республикой или ЗаАССР.
А обитатели республики — заасранчанами и заасранками.
Вводилось звании «Почетный заасранчанин», «Заслуженный заасранчанин» и, конечно, «Герой-заасранчанин».
В связи с тем, что Панибратов плохо помнил содержание сталинской конституции, ему пришлось на ходу выдумывать тезисы, которые зиждились на усвоенных с детства доктринах. Так, основным приоритетом объявлялись построение коммунизма на отдельно взятом острове и диктатура пролетариата над прочими гражданами (за неимением оных диктатурить предполагалось над не всегда правильно понимающим ленинскую политику Панибратова Шнеерзоном).
Кроме того, в Конституции уделялось пристальное внимание созданию бесклассового общества, всеобщему равенству и смычке города с деревней. Впрочем, в связи с отсутствием в ЗаАССР городов (и деревень) последняя задача к моменту принятия Основного Закона носила чисто декларативный характер.
Все обитатели острова имели право на труд, бесплатное медицинское обслуживание и среднее образование. Доминирующей идеологией ЗаАССР становился марксизм-ленинизм, что обрадовало попугая, который отныне именовался товарищем Шнеерзоном и стал ежедневно получать пайку ананасов и крабов.
— Коммунисты, впер-р-ред! — по утрам возглашал пернатый и получал свою долю.
Проживал Панибратов в наспех вырытой землянке. Внутрь Сергей затащил обгоревшую койку с «Надежды», покрытую кучей тряпья, грубо сколоченную из ценных пород деревьев лавку, два табурета. Пол покрывал кусок брезента, а вход закрывался листом ДВП.
Сергей вел спартанский образ жизни, ограничивая себя в пище, полагая, что не вправе обжираться ананасами и деликатесными крабами, когда родина переживает временные продовольственные неурядицы. Как человек, прочитавший в жизни много газет и журналов, Панибратов понимал, что злоупотребления в сфере потребления могут быть расценены как вещизм.
Работа у Панибратова протекала споро. За короткий исторический период Сергею удалось освободить от растительности гектар непропашных джунглей, где он намеревался построить загон для скота, который требовал срочного одомашнивания. К сожалению, прополка сопровождалась трудностями. Земля, вчера лишенная растительности, на следующий день начинала выдавливать новую зелень. Но Панибратов не падал духом, природа капитулировала, и злополучный гектар был готов к приему домашних млекопитающих.
Когда площадка была освобождена от зеленого покрова, Панибратов принялся ее огораживать. Прежде всего на расстоянии двух-трех метров друг от друга он установил заготовленные столбы. Затем соединил их проволокой, смотанной с медных катушек двигателя «Надежды» (Панибратов для пущей важности назвал ее колючей проволокой). Эта работа оказалась потяжелее, чем прополка. Столбы все время падали, ломая ровный строй. Трава же, хоть и не так бурно, как раньше, но продолжала пробиваться из земли.
Когда столбы и проволока были смонтированы, Панибратов решил, что сквозь нее следует пропустить ток, дабы препятствовать побегам. Но сколько Сергей ни пытался вспомнить устройство динамомашины, ничего не получилось. Пришлось ограничиться строительством четырех наблюдательных вышек по углам на двухметровой высоте, с которых прекрасно просматривалась территория. По окончании работ Панибратов организовал торжественное открытие колхоза имени Маяковского (так отныне именовался загон), на котором разрезал ленточку, вручил себе символические ключи и выпил рюмку коньяка.
— Коммунисты, впер-р-ред! — завопил на радостях Шнеерзон. — Дер-р-рьмо собачье!
Панибратов шелкнул попугая по носу за дерьмо и выдал дополнительную порцию ананасов за коммунистов.
Следующей задачей был сбор и заготовка кормов. Все мало-мальски подходящие травы Панибратов срезал большими ножницами, складывал в кучи и вязал в тюки. Затем сносил их в загон, в специально оборудованное и скрытое от посторонних глаз место (яму, прикрытую ветками). Описанное мероприятие заняло около трех месяцев, а когда работа подходила к концу и кормов должно было хватить автономному стаду не менее чем на полгода, полили тропические ливни.
Жизнь на острове налаживается. Стараюсь забыть о первых позорных неделях, когда мной овладело отчаяние. Это в прошлом, и со всем рвением, на которое способен молодой человек, воспитанный на лучших идеалах, я начал борьбу. Моя работа в ЗаАССР полностью основана на научных методах и достижениях марксизма. Ибо без последних немыслима жизнь как таковая, грозя превратить меня (в соответствии с учением великого Дарвина) из человека в обезьяну.
До того как на остров обрушились дожди, я считал, что мне удастся уложиться, в установленные сроки сбора кормов. К сожалению, планы нарушены, но на то я и коммунист, чтобы противоборствовать стихиям и катаклизмам.
Я обнаружил на острове Ваську и Мурку, которых считал погибшими от голода и укусов насекомых. Мои давнишние приятели прогуливались по берегу в сопровождении многочисленного выводка. Обитали они в корпусе сгнившей и ржавой «Надежды», и, видимо, только моя занятость на строительстве помешала обнаружить их раньше.
Завидев меня, Васька и Мурка бросились ко мне, с подобострастием принявшись мурлыкать и тереться о ноги.
— Дерьмо собачье, — прокомментировал нашу встречу Шнеерзон, за что был примерно наказан.
Коты настолько адаптировались к тропическим условиям, что не боялись ни дождя, ни насекомых, ни близкого присутствия, шумных волн.
Меня растрогала встреча с животными, повсеместно встречающимися в Советском Союзе, от Калининграда до пролива Лаперуза. Помню, в детстве, у бабушки жила кошка Алиса, которую я любил и которая частенько мурлыкала у меня на коленях.
Я спрятал Ваську и Мурку в мешок и понес в землянку, чтобы оставить у себя. Однако коты не слишком обрадовались этой перспективе. Дорогой они орали, и мне не оставалось ничего другого, как отпустить их на волю.
Дождь на острове поливал долго, что, как я уже отметил, осложнило жизнь в плане, обустройства животноводства.
Панибратов впервые почувствовал, что его предприятие завершается успешно и начинает приносить плоды. Загон был готов к приему скота и огорожен колючей проволокой, запасы кормов доведены до необходимого количества.
Над воротами будущего козлиного стойбища Сергей повесил транспарант:
Оставалось только согнать за проволоку коз и приступить к заготовке мяса, молока и пуха.
Период тропических дождей миновал, земля просохла.
Панибратову удалось приручить трех котят. Одного он окрестил Вовиком, второго — Инессой, третьего — Наденькой. Последняя пользовалась особой любовью хозяина за кроткий нрав, красивую расцветку и умение звучно мурлыкать.
Ревнивый Шнеерзон поначалу поклевывал новых обитателей землянки, но потом привык и почти не обижал.
За время осмысленного бытия попугай освоил много новых слов, чем приводил в восторг хозяина. Когда Сергей награждал Шнеерзона дополнительной пайкой, тот не забывал рявкнуть: «Служу Советскому Союзу!», за что получал ананасы, снова обещал служить, снова получал паек, и так до тех пор, пока не валился с ног от переедания.
Чтобы загнать коз за проволоку, Панибратову пришлось накопать ям-ловушек. И прежде чем поймать первое животное, Сергей несколько раз в них падал, отделываясь, впрочем, легкими ушибами.
Однажды утром Панибратов обнаружил в яме молоденькую козочку, которая отчаянно пыталась выкарабкаться на волю.
— Привет тебе, первая обитательница загона! — возопил Панибратов. — Обещаю сделать тебя своей любимицей и кормить по усиленным нормам!
Не внемля посулам Сергея, коза сучила ножками и обреченно мекала.
— Ничего, — подмигнул ей Панибратов. — Скоро ты почувствуешь разницу между безалаберной беготней и размеренным, полным смысла существованием.
Сергей связал ноги козе проволокой, взвалил на спину и понес в загон. Там он выпустил животное, которое принялось метаться по загону, путаясь в проволоке и тыкаясь в ноги Панибратова.
— Может, оно и к лучшему, — сказал Сергей Шнеерзону, — побегает, утомится, поспит, забудет о своем бродяжническом прошлом и начнет новую жизнь.
— Служу Советскому Союзу! Хор-р-рошо! — ответил попугай и получил горсть сушеных ананасов.
Пробегав несколько часов, коза устало плюхнулась на бок и, тяжело дыша, с ненавистью глядела на Панибратова. Сергей принес ей охапку сена, но коза ужинать отказалась.
— Молодчина! — похвалил козу Панибратов. — Корма надо беречь пуще продовольствия! Лучше завтра поешь.
На следующий день в ловушки попались три козы и два козленка. Пленные были благополучно доставлены в загон и тоже проигнорировали угощение.
— Ну и черт с вами! — махнул рукой Панибратов, — можете не есть, если не хотите. Гордые какие…
Несколько дней козы грустно бродили по загону, пили воду, но от сена категорически отказывались. Они бы подохли от голода, если бы земля не покрылась молодой травкой, на которую козы накинулись как ненормальные.
Панибратов был раздосадован, но крутых мер к упрямым животным не применил, рассудив, что экономия кормов есть благо, наряду с ударным трудом и политической грамотностью, и никак не может затормозить развитие сельского хозяйства.
Собрав в загоне полсотни коз и козлят, Панибратов решил ограничить стадо этим количеством, дабы не допустить кризиса перепроизводства. Козы, казалось, освоились на новом месте, хотя иногда и пытались свалить рогами стойки между проволокой и смотровые вышки, на которых красовались чучела с муляжами автоматчиков.
Но все вкопанное выдержало напор животных, вселив в Сергея уверенность в завтрашнем дне.
Панибратов систематически ухаживал за подопечными, снабжая их водой и сеном, от которого те упорно отказывались.
Пока козы продолжали обживаться, Панибратов принялся за заготовку сухих ананасов. Для этого он устроил сушильные цеха под открытым небом, раскладывая на очищенные от грязи и опилок доски мелко нарезанные плоды. Первый эксперимент закончился провалом. Сгнили все до одной заготовки. Тогда Сергей внес в конструкцию несколько усовершенствований. Он покрывал полуфабрикаты слоем бинтов, чтобы мухи и прочая гнусь не откладывали в ананасы яйца. Еще Панибратов, перед тем как выложить плоды на солнце, тщательно отжимал их в тельняшке, найденной на «Надежде».
Дело пошло, и за несколько месяцев Сергей заготовил больше центнера необходимых родине сушеных ананасов.
Однако сам Панибратов похудел и стал походить на скелет в порванном спортивном костюме. Впрочем, он не унывал и пообещал себе отпуск.
Я занялся обшиванием острова в полном объеме. Для этого необходимо присвоить тем или иным географическим точкам имена собственные — и для удобства в ориентировании на местности, и для придания жилого вида Засульской Автономной Советской Социалистической Республике.
Я недолго терзал себя сомнениями относительно топонимических единиц, долженствовавших быть увековеченными на острове. Я выбрал фамилии выдающихся революционеров всех времен и народов — от Спартака до Че Гевары, от Степана Разина до Тупаки Амары. И в этом славном ряду основное место я отведу борцам, проявившим себя в годы Великой Октябрьской социалистической революции, отдавшим жизни за ее торжество во всем мире.
После двухмесячной экспедиции по острову я составил подробнейшую карту в двух версиях — политической и физической. Первая была раскрашена красным цветом, на что пошли остатки красного капитанского карандаша. На второй красовались холмы (горы и пики), ручьи (реки), водопады и др., прорисованные шариковой ручкой.
Самый высокий холм стал пиком Коммунизма (28 метровнад уровнем океана), второй по величине — пиком Ленина (приблизительно —25 метровнад уровнем океана), третий — пиком Спартака (15 метровнад уровнем океана).
Самый широкий и глубокий ручей получил имя Че Гевары (р. Геварка), самый длинный — Патриса Лумумбы (р. Лумумбовка).
Поляна перед Октябрьской пещеркой отныне именовалась Средне-Русской возвышенностью, а опушка тропического леса у водопада им. Халтурина — равниной им. Павлика Морозова.
Залив, из которого на остров выбросило «Надежду», отныне звался Дзержинским. Пляж получил имя двадцати восьми бакинских комиссаров.
Таким образом, остров становился цивилизованным и, следовательно, жизнь на нем входила в нормальную колею.
В день, когда издохла первая коза, Панибратову нездоровилось: накануне его укусил за ногу полосатый паук. Нашего героя ночью бил озноб, а утром нога распухла, покраснела и плохо сгибалась. Надо сказать, что за годы, проведенные на острове, Панибратов изрядно подзабыл курс мединститута. Поэтому никак не мог придумать, какую себе оказать помощь.
Сначала Сергей решил, что ему необходим покой и прогревание, но вспомнил, что не исключено отставание от графика заготовки ананасных полуфабрикатов. Панибратов выпил пожелтевший аспирин, заглотнул вяленое крабовое мясо, запив его ананасовым соком, и, прихрамывая, отправился в колхоз имени Маяковского. При ходьбе боль усиливалась, но, стиснув зубы, Сергей медленно брел вперед.
Добравшись, Панибратов очистил, нарезал ананасов и выдавил сок в ведро. Затем разложил готовые полуфабрикаты и почувствовал, что теряет сознание.
Сколько Сергей пробыл в небытии, он не знал. Очевидно, не больше двух-трех часов. Очнувшись, он ощутил, что боль отступает, а отек на ноге стал спадать.
— Дерьмо собачье, — услышал Панибратов голос Шнеерзона и окончательно пришел в себя. — Коммунисты, впер-р-ред! Впер-р-ред! Впер-р-ред!!! У-р-р-а!!! Попка дур-р-рак!
Панибратов сбросил остатки оцепенения и, с трудом поднявшись, двинулся к загону.
Мертвая козочка лежала под транспарантом. Вокруг горестно расхаживал большой козел, который время от времени останавливался и обнюхивал трупик.
Приглядевшись, Панибратов понял, что это его любимица, первая коза, посетившая загон.
«Наверно, заболела, — подумал Панибратов, — и умерла. А мне болеть нельзя. Я несу большую ответственность перед братьями нашими меньшими».
И Панибратов убедил себя, что способен победить болезнь усилием воли… и выздоровел.
Несмотря на. постоянные тщания, возрастает количество трудностей, связанных с объективными причинами. Думается, они носят временный характер и когда-нибудь мне с улыбкой вспомнится, сколько крови и пота я пролил в праведных трудах.
Я ставлю высокие цели, отводя им определенные сроки. Если я решил за сто дней настричь пятьдесят кило козьего пуха, то не отступлюсь от выполнения плана. Не было еще случая, чтобы я сорвал сроки!
С некоторых пор я действую сурово, но справедливо, руководствуясь принципом целесообразности. Разве я стал бы лишать свободы коз, не будь в этом необходимости?
Иногда мне приходится применять телесные наказания. Иначе животные станут вести себя в соответствии с их глупыми инстинктами. Розги введены не потому, что я плохой хозяин, а для блага парнокопытных обитателей острова, хотя они этого и не понимают.
Действительно, вместо того, чтобы гарцевать по острову, занимаясь чревоугодием, они ведут правильную жизнь. Теперь козы вовлечены в полезный труд, выполняя постановления партии и правительства по заготовке ширпотреба.
Пока я не приступал к заготовкам мяса, ибо не знаю, как его сохранять в условиях тропиков без холодильника. То же касается молока и молочных продуктов.
Для удовлетворения собственных нужд я пытался доить коз, но не смог квалифицированно это сделать, получив копытом по лбу. Коза была жестоко наказана, но мне от этого не легче.
К нынешнему дню издохло пять коз, одна от побоев, другие — от неустановленных причин. Надо организовать ветеринарную лечебницу, где каждой захворавшей козе будет оказываться бесплатная медицинская помощь. А пока приходится восполнять потери ловлей новых животных.
Не хочется убивать коз для собственного питания, но, видимо, придется, ибо мне опротивел мой рацион. Правда, я научился ловить рыбу с помощью самодельной снасти из сетки, сплетенной из тонкой проволоки, но хочется чего-нибудь мясного.
Я заметил, что люди похожи на коз и с ними возникают те же проблемы, что и с животными. И те и другие не понимают, в чем их счастье, и живут, сообразуясь с сиюминутными интересами в ущерб интересам стратегическим. Именно отсутствие перспективного мышления явилось причиной многих вселенских трагедий.
Как говорил А.П. Чехов, в человеке все должно быть прекрасно, но, к сожалению, нету.
Взять поражение Спартака в справедливой борьбе с рабовладельческим строем. Очевидно, выступление мужественного гладиатора было обречено на провал, не имея четкого плана и руководящего органа, каковым явился ленинский ЦК накануне ВОСРа.
Другой пример — строительство Вавилонской башни, которое, как известно, закончилось полным фиаско в связи с возникшим языковым барьером. Но будь у руководства стройкой карательный орган, подобный НКВД, башня стала бы памятником истории и культуры, охраняемым ЮНЕСКО. Хотя возведение как таковое и не имело серьезного исторического обоснования.
Иное дело — заготовка продуктов питания, которая всегда являлась основной задачей, которую решало человечество на всем протяжении истории. И до сих пор не решило. Более того, человечество не хочет понять причины сложности данной задачи. А суть в нежелании (каким бы парадоксом это ни выглядело) человечества накормить себя в целом. И сколько ни объясняй, что человек сам — кузнец (в смысле крестьянин) своего счастья, он в это не верит.
И из этой аксиомы вытекает банальнейшее решение — силой заставить гражданина кормить самого себя. Применяя самые решительные и крутые меры! Что может быть гуманней действий, направленных на то, чтобы заставить человека добывать продовольствие. И не только себе, но и своим родным и близким. А также обеспечить сытую жизнь следующим поколениям. Дабы те не думали о хлебе насущном, а занимались окончанием строительства справедливого общества, основанного на любви и изобилии. Свобода, равенство и братство — не пустые слова! Каждому по потребностям, от каждого — по способностям!
Когда у меня будет больше времени, я обязательно вернусь к этой теме и позволю себе пофантазировать, каким станет общество будущего.
Мысли о необходимости обустроить быт преследовали Панибратова, мешая сосредоточиться на государственных проблемах. Ему все чаще мерещились удобства прошлой жизни. Особое место в грезах занимал мебельный гарнитур «Инесса Арманд», сработанный на одноименной мебельной фабрике. Гарнитур состоял из серванта, дивана, стола, шести стульев и двух удивительно удобных кресел.
Сергей представил себя сидящим в одном из них перед телевизором и… заплакал.
Когда ностальгия достигла критической отметки, Панибратов решил строить жилье с удобствами в престижном районе острова. Дом планировалось возвести на плоской каменистой площадке, слегка покрытой кустарником, примыкающей к скале недалеко от водного источника. Рядом находились колхоз и землянка, где до сей поры жил Панибратов.
Сергей выцарапал гвоздем на доске план будущего жилища, который полностью повторял расположение комнат в квартире Панибратова, где он супружничал с дочерью северо-кавказского министра. Предусматривались три комнаты, раздельный санузел, две встроенные кладовые и восьмиметровая кухня. Общая площадь составляла шестьдесят два квадратных метра, жилая — сорок восемь.
Чертеж удовлетворил Панибратова, и он позволил себе пропустить в компании шумного Шнеерзона пару стаканчиков доброго ананасового вина.
Большой выбор строительных материалов на острове отсутствовал, и Сергею пришлось использовать камни, дерево, песок, древесную смолу и несколько гвоздей, тщательно хранимых в промасленной бумаге.
Сергей выкопал яму, которую засыпал песком, перемешанным с камнями, залил водой и назвал фундаментом. Когда вода прошла сквозь песок, Панибратов снова залил фундамент. Это процедура повторялась несколько раз, пока песок перестал пропускать воду.
Медленно, со скрипом, но дело двигалось к завершению. На установку стен и застилку крыши ушло почти два года, на полы и потолки — год. Несколько раз Сергей переделывал почти готовый к сдаче цикл. Так, обои из листьев папоротников, сцепленные с бревенчатыми стенами смесью смолы и морской воды, несколько раз отпадали от стен, пока Сергей не нашел оптимальные пропорции клеюящей массы.
Панибратов собрал все, что напоминало о цивилизации, и использовал в отделочных работах.
Наконец жилье было полностью готово, и Панибратов устроил пышное новоселье, где впервые за последние несколько лет напился до беспамятства.
Живу в человеческих условиях. Думаю, я заслужил их трудом, который превратился в беспримерный подвиг. Я полностью солидарен с теми, кто утверждает, что в жизни всегда есть место подвигу. Было бы желание!
Иногда мне кажется, что я дома, и тогда становится приятно. Но бывают минуты, когда знакомая, обстановка навевает тоску.
Однажды я решил, что на острове должна выходить еженедельная газета. По моей задумке, она, будет информировать народонаселение об общественно-политической, культурно-спортивной и научно-образовательной жизни.
Газета, будет называться. «Засульная правда.» и станет рупором общественного мнения.
Известные, способы издательского дела мне недоступны, ибо у меня нет ротационных машин, бумаги и краски. Отсутствуют собственные и специальные корреспонденты, как, впрочем, и другие, инфраструктуры, характерные для печатных органов.
Главным редактором газеты, я назначил себя. Поздравив его (то есть себя) с назначением, я принял на должность ответственного секретаря с возложением функций заведующего отделом, идеологического воспитания молодежи дотошного, пронырливого и талантливого Шнеерзона.
Мною принято решение издавать газету новым, прогрессивным, безотходным, а потому экологически революционным способом — прутиком на песочке. Я соорудил небольшую песочницу, еженедельно остро наточенной палочкой (прутиком) верстал свежий номер «Засулъки». Корреспонденции я писал сам и перед опубликованием прочитывал внимательному Шнеерзону для согласования.
Тот неизменно встречал их бравыми выкриками: «Так держать, Серега!», «Вся власть Советам!» и «Люди мира, на минуту встаньте!».
Самую первую корреспонденцию я решил записать в дневник. Вот она:
«Жить стало лучше, жить стало веселей!
Все краше становится облик нашей любимой ЗаАССР. Досрочно построен и освоен одноквартирный жилой дом по проспекту Карла Маркса из современных стройматериалов в районе колхоза имени Маяковского. Грандиозными трудовыми успехами встретили трудящиеся этот подарок партии и правительства, приуроченный к очередной годовщине. Советской власти! И это — славный подарок!
Следующим подвигом строителей будет возведение и сдача в эксплуатацию коммуникационных сооружений — горводопровода и горканализации.
Вопросы благоустройства жилых кварталов острова следует считать основополагающими в социальной политике, а потому они должны находиться на непрерывном контроле.
Все во имя человека, все для блага человека! Это не. пустые слова, а руководство к действиям. Недаром один из передовиков производства товарищ Шнеерзон премирован бесплатной путевкой на другой конец острова с усиленным питанием для укрепления здоровья.
Немало делается и для снабжения населения продуктами сельского хозяйства, а также, предметами первой необходимости. Начиная со следующего года все население, будет обеспечено дополнительными талонами на масло, молоко, хлебобулочные изделия и многое другое.
Но нельзя останавливаться на достгнутом. Ни шагу назад! Только вперед! В единстве — наша сила и оружие! Ни одного отстающего рядом! Экономика должна быть экономной!
Но, к сожалению, встречаются еще. в нашем обществе родимые, пятна, которые мешают жить. Так, разгильдяй гражданин Шнеерзон, продав душу за тридцать сребеников, устроил на берегу гнусную антисоветскую провокацию, замешанную на злобной антикоммунистической инсинуации (подлец нагадил мне на голову, когда я удил рыбу, и долго орал дурацкую фразу: «Смерть хунвейбинам!»). Разумеется, компетентные органы по требованию общественности решительно пресекли противоправные действия негодяя, а народ с чуством глубокого удовлетворения воспринял очередную победу Советских карающих органов. Шнеерзон получил заслуженную порцию щелбанов по лбу, после чего был на двое суток водворен под замок.
Враг не пройдет! Но пасаран!
(P. S. В хорошем смысле этого слова…)"
Я устал. Не столько от работы, сколько от ее количества. Меня утомила похожесть понедельника на вторник, вторника на среду и так далее. Но жаловаться на работу — грех! Ведь именно благодаря ей я до сих пор не спятил. Трудно представить, что случилось бы со мной, проводи я время в праздношатании и безделье, которые заканчиваются благоприобретенным идиотизмом.
Кстати, неплохо было бы установить памятник труду. Это будет не просто памятник, а первый в мировой истории монумент такого рода. Он должен символизировать мозоли объединенных пролетариев. Пока не знаю, будет ли это одна большая мозоль или много маленьких.
За годы, проведенных на острове, мне многому пришлось учиться. Я давно не нуждаюсь в пище: мною освоены звероводство, зерноводство, полеводство, ананасоводство, животноводство и крабоведение. Мне удалось создать стратегические запасы продуктов, которые могут оказаться полезными моей многострадальной родине.
Единственное, что я упустил из виду, это праздники — общебытовые и революционные. А ведь если разобраться, праздники — такая же составляющая бытия, (которое, определяет сознание), как и будни. Так уж сложилось в процессе исторического развития, что праздники занимают меньше, места в календарях. Впрочем, в этом нет ничего удивительного, ибо, если было бы наоборот, то будни переименовали бы в праздники, и — наоборот.
И все-таки отказываться от праздников, даже во имя идеи, было большой политической ошибкой.
Я решил эту ошибку исправить — определить дни, когда мне приятно будет помянуть добрыми словами то или иное историческое, событие. Но главное — выявить сущность праздников, как социально-политического явления.
В первую очередь, я объявлю праздничные дни выходными: накрою стол себе и Шнеерзону деликатесами вроде, отборных крабов, маринованных в ананасовом уксусе, или филе морской рыбы, вымоченной в козьем молоке.
Я издал указ согласно которому устанавливается перечень праздников имеющих быть в Засулъной АССР. Привожу его в кратком изложении:
1 января — Новогодний праздник — Дед Мороз (С. Панибратов), Снегурочка (Шнеерзон), Серенький Волчок (коза Машенька) + украшение большого дерева (символизирующего елку) болтами, шайбочками, проволочками и тряпочками + хоровод, пение детской песенки «В лесу родилась елочка, в лесу она. росла» + маскарад (Волк — С. Панибратов, Заяц — Шнеерзон) + новогодние подарки в сапожке + ананасы в шампанском + вареники с сюрпризами (крабами, ананасами и монетками);
23 февраля. — День Советской Армии и Военно-Морского Флота — Подарки мужскому населению + праздничный концерт в Колонном зале Дома Союза (на Средне-Русской возвышенности) + хоровое исполнение, баллады «Когда усталая подлодка из глубины, идет домой» + торжественная речь перед солдатами и- офицерами (козами и козлами, наряжеными в камуфляжные одежды.) + праздничный ужин;
8 марта — Международный женский день — украшения козочек живыми цветами + хоровое исполнение песни «Зачем вы, девушки, красивых любите, непостоянная у них любовь» + дополнительный паек любимой козе + временное переименование колхоза им. В. Маяковского в совхоз им. Розы Люксембург (или им. К. Цеткин) + дружеский ужин;
1 мая — Международный день солидарности трудящихся — парад войск и артиллерии, после которого — всеобщая демонстрацию рабочих и крестьян + салют и народные гуляния с алыми стягами и портретами кандидатов в члены и членов Политбюро ЦК КПСС + скандирование лозунгов, утверждающих социалистические, принципы и идеалы + наглядная агитация + тезисы ЦК советскому народу + песня «Солнечный круг — небо вокруг. Это рисунок мальчишки» + дружеский ужин;
9 мая — День Победы в Великой Отечественной войне
7 ноября — Очередная годовщина Великой Октябрьской социалистической революции + главный праздник ЗаАССР + повсеместные торжества + республиканские премии в области литературы, архитектуры и рисования + разрешить пьянство + возвести памятник вождю мирового пролетариата Владимиру Ильичу Ленину (Ульянову) + торжественно возложить цветы к его основанию + подарки участникам революции + воспоминания ветеранов о штурме Зимнего дворца + дружеский ужин;
5 декабря — День Советской конституции — самый справедливый основной закон в мире. — очередной номер газеты посвящен исторической роли коне титуции в становлении социалистического строя — передовица о преимуществах социализма над капитализмом + дружеский ужин.
Согласно моему календарю сегодня 22 апреля — День рождения В.И. Ленина. Этот день по странному стечению обстоятельств не помечен в календарях красным цветом. Не знаю, является ли это следствием безответственности и головотяпства работников типографий, печатающих календари, или страна имеет дело с умышленным вредительством и саботажем.
Впрочем, не исключено, что Партия и Правительство на своих расширенных заседаниях решили, что лучшим подарком Ильичу станет ударный труд на благо социалистическому отечеству.
Взяв последнюю мысль на вооружение, я заготовил рекордное количество сухофруктов и решил, что через девять дней, первого мая, я обязан провести праздник так, чтобы он запомнился всем участникам.
Не исключено, что моя неглупая птица станет первым в мире попугаем, говорящим на двух языках. Попугай-полиглот! Здорово!
Можно будет выступать в цирках (шутка).
Сергей работал по двадцать часов в сутки. Он практически не спал, а когда ел, то не ощущал вкуса пищи.
В преддверье Первомая Панибратов чувствовал прилив сил, как и подобает перед таким важным и ответственным мероприятием.
«Главное, — думал Панибратов, — утвердить на острове советский образ жизни. Потому что лучше его нет».
За неделю Сергей умудрился расчистить площадь для парада и демонстрации; выстрогать памятник вождю (слегка напоминающему танцующего Шиву), а главное — воздвигнуть мавзолей из камней и веток.
Шнеерзон вместо того, чтобы оказывать посильное содействие, скандируя революционные тезисы, куда-то запропастился и появился лишь накануне праздника, когда работы были полностью завершены. Сергей облегченно вздохнул, ибо попугаю была отведена одна из главных ролей в проведении мероприятий.
Тридцатого апреля около полуночи Панибратов лег спать со спокойной душой, ибо точно знал, что все готово и нет на свете силы, способной сорвать праздник. Даже тропический дождь не сможет испортить Первомай, ибо на Мавзолее, над правительственной трибуной, был устроен навес из веток, листьев и кусков фанеры с «Надежды».
Первого мая дождя, по счастью, не было. Разбуженный Сергеем Шнеерзон недовольно захлопал крыльями и прокричал нечленораздельное.
Тщательно умывшись и старательно сделав зарядку, Панибратов привел из загона десяток-другой коз и привязал их к деревьям у правительственной трибуны. На первом этапе козы заменяли традиционных передовиков производства и ударников коммунистического труда, приглашенных руководством страны на гостевую трибуну. «Передовики» отчаяно блеяли и норовили боднуть благодетеля в задницу. Особо буйные получили порцию тумаков и в основном успокоились.
Тут же у трибуны Сергей плотно позавтракал крабами и устрицами, запил дары моря стаканом чая из трав и надел парадный костюм, сберегаемый Пани-братовым для особо торжественных случаев. Завершив одевание, Панибратов спел Гимн Советского Союза. Козы громко подблеивали исполнителю, чем очень его растрогали. Затем он произнес речь, которую Шнеерзон выслушал почти не перебивая. В речи были затронуты животрепещущие проблемы современности: и успехи советского народа в деле осушения болот, и злобные происки мирового империализма, и семимильные шаги отечественной космонавтики…
Козы во время доклада нетерпеливо блеяли и сучили ножками, а самые циничные пытались пошленько совокупляться. Сергею приходилось прерывать выступления, чтобы кнутом прекращать безобразия, нарушающие пышность текущего момента.
Когда доклад был завершен, Шнеерзон долго, продолжительно хлопал крыльями и бурно скандировал: «Слава мир-р-ру и тр-р-руду в завер-р-ршающем году!» и «Леониду Ильичу любое дело по плечу!».
Через десять минут после доклада, строго по сценарию, начался парад. Первой на площадь вошла царица полей. Она состояла из четырех коз, украшенных камуфляжем из листьев и трав. Панибратов шел чуть позади, подгонял «пехоту» хворостиной и громко пел знаменитый марш «Прощание славянки».
(К сожалению, Сергей не знал слов «Славянки», кроме издевательских, сочиненных в свое время на военной кафедре нерадивыми студентами. Начинался марш со слов: «В жопу клюнул жареный петух!» и вызывал у честных граждан чувство омерзения. Однако других слов Панибратов не знал и был вынужден довольствоваться приведенными).
После прохождения пехоты, к подразделениям, участвующим в параде, обратился генерал-лейтенант Панибратов:
— Здравствуйте, товарищи, — что было мочи орал генерал, — поздравляю вас с очередной годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции!
— Ур-р-р-р-ра!!! — ответил ему Шнеерзон, и парад продолжился.
За пехотой следовали мотострелковые полки и артиллерия. Перед Мавзолеем прошествовал Панибратов, тащивший за собой некое подобие плота с установленным на нем уменьшенным макетом «Малой Берты». Во время прохождения артиллерии над островом прозвучал артиллерийский салют, который производился уже порядком осипшим голосом Панибратова.
— Бу-бух! — орал Панибратов. — Бу-бух! Бух! Бух! Бух! Ба-бах!
Когда закончилась основная часть, Сергей зашел на трибуну и полчаса приветствовал участников парада. При этом он с гордостью гундосил себе под нос известные военные марши. Потом торжественно, с металлом в голосе объявил, что на Красную площадь входят ракетные части стратегического назначения.
Быстро сбежав с трибуны, Сергей впряг двух коз в большое, тщательно вытесанное бревно, заостренное с одной стороны, которое бедные животные, понукаемые Панибратовым, протащили перед Мавзолеем. Их горячо приветствовал вездесущий Шнеерзон.
Завершал парад военный оркестр музыкантских воспитанников имени Пятидесятилетия Великого Октября. Впереди шел Панибратов, что есть мочи колотивший палкой по чистому листу фанеры. Чуть сзади на веревке топали несколько коз, обвешанных пустыми банками и бутылками. Замыкал прохождение военных музыкантов неутомимый Шнеерзон. Среди прочих мудрых мыслей он изрекал такие необходимые слова:
— Левой! Левой! Кто там шагает правой? Левой!
Надо признать, что парад удался на славу. Участники проявили себя с лучшей стороны. Командующий парадом генерал Шнеерзон был в прекрасной форме и внес свежую струю в торжественное мероприятие.
После парада состоялась демонстрация трудящихся. При прохождении народа перед центральной трибуной я поприветствовал участников отрепетированным размахиванием руки.
Потом я громко произнес:
— Перед руководством партии и страны проходят отряды советских колхозников и колхозниц. Советским колхозникам и колхозницам, умело выполняющим производственные задания по заготовке, сена и соломы наше громкое: «Ура!».
Затем быстренько сбегал вниз и, в окружении коз, проходил перед трибуной, дико крича: «Ура! Ура! Ура!»
Козы испугано блеяли, а Шнеерзон кричал: «Хэндэ хох!»
За две. недели до первого мая я выписал лозунги, которые удалось вспомнить. К удивлению, в памяти всплыло немногое. Вот некоторые, выписанные мною в дневник.
1.) Народ и партия едины!
2.) Коммунизм есть Советская власть плюс электроификация всей страны!
3.) Учиться, учиться и учиться!
4.) Вся. власть Советам!
5.) Слава КПСС!
6.) Слава труду! (Слава человеку труда!)
7.) Слава советскому народу! [народу — победите, лю (освободителю, созидателю)]!
8.) Родина-мать зовет!
9.) Ленин и теперь живее всех живых!
10.) Враг не пройдет (не. проедет, не промчится)!
11.) Да здравствует советско-болгарская (вьетнамская, корейская, польская, румынская, кубинская, немецкая) дружба!
12.) СССР — надежный оплот мира!
13.) Мир! Труд! Май! (Октябрь! Ноябрь!)
14.) Олимпиада-80 — в Москве! От значка ГТО — к олимпийской медали!
Таким образом, у меня имелись в наличии четырнадцать лозунгов, из которых на демонстрациях можно было использовать далеко не все. Например, мне казалось неэтичным использовать цитаты Ильича относительно электрификации всей страны. И не потому, что я был с ними не согласен. Совсем наоборот. Трудно было противопоставить лампочке Ильича жалкую свечу гнилого царизма. Просто до настоящего времени мне не удалось достичь в электрификации острова сколько-нибудь заметных успехов.
Или, допустим, призыв «Родина-мать зовет!». Если мне не. изменяет память, он использовался во время Великой Отечественной. И звала Родина-мать на битву с немецко-фашистскими захватчиками. На острове же нет ни немецко-фашистских, ни каких-то других захватчиков. То же касается и призыва «Враг не пройдет!». Если иметь его в виду в данных конкретных условиях, то не понятно, кто здесь враг и куда он не должен пройти. Пока на острове нет врагов, если не считать птиц, которые кружат над островом и гадят мне на голову с большой высоты. Но тогда лозунг должен звучать следующим образом: «Враг не пролетит!».
К сожалению, мои попытки бороться с птицами тщетны. Ружье проржавело, порох в патронах отсырел, и я без сожаления выбросил его в океан, ибо, как мне теперь понятно, ни хищников, ни других тварей, могущих мне навредить, на острове нет.
Проанализировав лозунги и призывы, я решил использовать те, где больше говорится о трудовых, нежели о ратных подвигах.
Прежде всего я выложил на площади перед Мавзолеем цветную каменную мозаику:
На скале у дома я написал:
На доме соорудил флагшток с красным знаменем.
Остальные лозунги я приберег на другие праздники.
Кстати, интересно было бы узнать, как проходят Олимпийские, игры в столице нашей родины? Сколько завоевано золотых медалей? Сколько серебряных и бронзовых?
Окончание демонстрации получилось скомканным. Панибратов бегал от трибуны к демонстрантам и обратно, сильно нервничал. И если бы не невозмутимые комментарии Шнеерзона, было бы совсем плохо.
Между рогами козочек были натянуты транспаранты, призывающие учиться, учиться и учиться и доводящие до сведения общественности мысль, что Ленин и теперь живее всех живых.
Когда проходили колонны советских физкультурников, самых тренированных и закаленных в мире (три козы, тащивших на рогах лозунг «Слава советскому спорту»), полил дождь. В связи с этим событием торжественное собрание пришлось перенести под крышу, резко ограничив число приглашенных.
Как выяснилось позже, начался тропический ливень, который не прекращался почти два месяца.
Дожди спутали планы относительно Дня Победы. Вместо запланированного мероприятия пришлось ограничиться торжественным приемом в честь ветеранов войны. Я выпил сто фронтовых грамм, спел песни военных лет и решил, что все проходит кисло, без подобающего такому событию пафоса.
Я стал сожалеть, что не уберег ружье, из которого можно было бы пальнуть в воздух и объявить, что фашистская Германия низложена и капитулировала.
Это стало бы фрагментом грандиозного театрализованного представления, приуроченного к Дню Победы.
Пережидая дождь в компании домашних животных и Шнеерзона, я решил сочинить гимн ЗаАССР. В принципе, до сего дня я ограничивался гимном СССР, но, во-первых, я помнил лишь один куплет, во-вторых, каждая республика СССР имеет свой гимн. Это, как мне представляется, имеет глубинный смысл. Правда, какой, я еще не знаю. На написание гимна у меня ушло всего две недели. Завершив работу, я был горд собою.
Гимн был не хуже советского, правда, исполнителя можно было подыскать и поспособней.
Первый куплет:
Над островом солнце встает на рассвете,
И это, наверное, будет всегда!
Смеются здесь взрослые, также и дети —
Не плачет тут также никто, никогда!
Припев:
Мы построим коммунизм
Справедливый, честный!
И будем здесь строить себе города
С попугаем вместе!
Второй куплет:
Живи, дело Ленина, в тропиках тоже
Среди ананасов, дождей и невзгод!
Чтоб знамя борьбы ярко-красное наше
Взвивалось и этим гордился народ!
Припев
Третий куплет:
Уверенным шагом идем к коммунизму.
Мы строим его, засучив рукава,
Нет места на острове капитализму —
И эта реальность для всех такова.
Припев
Четвертый куплет:
На острове, этом, где ранее дикий
Без дела и смысла бродил попугай,
Теперь восседает Ульянов великий.
Да здравствует мир и да здравствует май!
Припев
Пятый куплет:
И здесь не бывает никто угнетаем,
Равны все, как капли прозрачной воды.
Здесь старый всегда и везде, почитаем.
И счастливы люди, когда молоды!
Прочитав утвержденный текст гимна, я испытал некоторую неловкость, которую можно назвать авторской. В частности, мне непонятно, о каких таких детях идет речь, когда и взрослых на острове не густо…
С другой стороны, очень удачно и органично вписался в текст вездесущий Шнеерзон.
День, когда Сергей отмечал свой двадцать восьмой день рождения, не задался с утра. Ночью зарядил колючий дождь, и Панибратов решил отказаться от утренней пробежки. Это решение поддержал попугай.
— Так держать! — пророкотал он. — Широка страна моя родная. Хэндэ хох! Гитлер капут! Нихьт раухен!
Панибратов потеребил хохолок попугаю и принялся накрывать на стол.
Шнеерзон с интересом наблюдал за действиями Панибратова, сопровождая их нелогичными замечаниями. Через полчаса на стол были, наконец, выставлены заветная бутылка отборного ананасового вина и праздничный пирог из сушеных ананасов.
Шнеерзон подлетел к пирогу, выклевал из него пару засахаренных плодов и пообещал служить Советскому Союзу.
— Ну и умница, — сказал Сергей и уселся за стол. — Ты мой верный друг и товарищ по несчастью. Если бы не ты, не с кем было бы делиться наболевшим. Не разговаривать же с самим собой. Потому что если человек заговаривается, то должен лечиться в психбольнице.
— Дер-р-рьмо собачье! — прохрипел Шнеерзон. — Утр-р-ро кр-р-расит нежным светом стены др-р-ревнего Кр-р-ремля! Дас мэдхэн! Дэр брудер! Дас тыш!
Панибратов налил себе кружку вина, выпил и закусил копченой козлятиной.
— А знаешь, товарищ Шнеерзон, — сказал Сергей, разжевывая жесткий кусок, — я не стану тебя наказывать за бранные слова. В честь праздника! И если мы когда-нибудь попадем в СССР, ты будешь купаться в непозволительной роскоши. Тебя покажут пионерам, и те накормят тебя вкусными конфетами «А ну-ка, отними». Я познакомлю тебя со своими родителями…
В это время раздался страшный грохот и на остров обрушился обычный для этого времени года ливень.
Пинибратов привык к буйствам стихии, научился расслабляться и даже получать удовольствие от природных катаклизмов, ибо те давали возможность передохнуть и привести в порядок свои записи.
Сергей встал из-за стола, тщательно задраил окно и двери. Зажег лучину.
Шнеерзон склонил голову и заснул. Панибратов выпил еще кружку вина, крякнул и убрал со стола. Затем достал дневник.
Как хорошо, что я веду календарь и никогда, даже в самые трагические моменты, не прекращал этого делать. Недавно исполнилось восемь лет моего вынужденного затворничества. Сам того не желая, я активно участвую в эксперименте на выживаемость советского человека в экстремальных условиях. И не просто советского человека, а советского человека, максимально к тому не приспособленного.
Главное мое достижение заключается в том, что я не сошел с ума. Меня не посещают дурацкие галлюцинации и видения. Я сумел так организовать жизнь, что мне не будет больно и обидно за бесцельно прожитые годы. У меня есть все, о чем может мечтать человек с нормальными способностями и потребностями. Есть много мяса и молока, по желанию творог, рыба, крабы и ананасы.
У меня большие проблемы с досугом. Книги, которые у меня были, я выучил наизусть. Приемник давным-давно проржавел. Я выучил Шнеерзона пяти десяткам слов, и он способен поддерживать со мной нормальный человеческий разговор. К сожалению, в его лексиконе появились матерные слова, которым я его не учил. Интересно, где он их мог слышать?
Кроме того, попугай овладел несколькими немецкими словами.
Не так давно я принялся дрессировать козу. В конце концов, чем я хуже Бугримовой? Я не дурак, у меня много свободного времени и навыков общения с дикой природой.
Коза, которую я выкормил с рук и назвал Дусъкой, оказалась смышленой и разучила несколько команд.
Она научилась прыгать через препятствия по команде «аппорт» и становится на задние лапы. Правда, в освоении других команд успехов добиться не удалось. По-моему, интеллект Дусъки ниже, чем я предполагал.
С другой стороны, она меня любит и не отходит от меня ни на шаг. Мне это нравится. Я глажу ее по голове и рассказываю (чтобы самому не забыть) занимательные истории из жизни Владимира Ильича Ленина. Дуська (а вместе с ней и Шнеерзон) слушает меня с большим вниманием и почтением.
Надо сказать, что с момента моего неудачного эксперимента с приручением коз, Дуська — единственная коза, которая ест у меня из рук и прекрасно адаптировалась к неволе. Кроме прочего, она дает минимум полтора литра молока в сутки, из которого я научился получать сыр. Очень вкусно.
Сейчас я иногда пускаю Дуську в свои апартаменты на ночь. Коза у меня дисциплинированная и не гадит в помещении.
Вторую неделю идет ливень. Изнываю от безделья. Мне надоело дрессировать Дуську и вести высоконравственные беседы со Шнеерзоном. Он добрый и почтенный попугай, но тупой, как полено. Слов он знает достаточно, но употребляет их не к месту и не ко времени, а порой завернет такую руладу, что вянут уши. Рассуждает о каком-то собачьем дерьме. Сволочь, а не попугай!
Вчера перед сном мне захотелось написать роман. Это будет широкое социальное полотно с мужественным главным героем, который, преодолевая препятствия, строит социализм.
Он — сварщик, ударник коммунистического труда. Работает в порту, который недавно завоевал переходящий красный вымпел. Как только выпадает свободная минутка, он передает свой опыт подрастающему поколению.
Родители героя — потомственные слесари седьмого разряда. Воспитывали они сына правильно, как завещал Антон Семенович Макаренко. То есть доверяли, но проверяли. А потому главный герой вырос настоящим Человеком.
Однажды утром главный герой влюбился в красивую и умную женщину (они в порту все были красивыми и умными, но наш герой влюбился в самую красивую и самую умную), которая работала на экскаваторе. Ничего удивительного, что эта женщина с большим почтением носила на левой груди значок ударника коммунистического труда. По вечерам она читала любимую книгу — роман Фридриха Энгельса «Анти-Дюринг».
Однажды на демонстрации главный герой предлагает главной героине руку и сердце. Та, задав соискателю несколько заковыристых вопросов по истории партии (о II съезде РСДРП), соглашается. Но тут на беду на авансцене появляется сугубо отрицательная личность — инженер с высшим образованием, золотыми зубами и похабной ухмылочкой. Довершают картину очки, шляпа и вражеские сигареты «Филипп Моррис».
И — о, ужас! — главная героиня отдается (в хорошем смысле этого слова) отрицательному герою. Тот гаденько ликует и зубоскалит. Вероятно, героиня польстилась на пошлые стишки поэтов-отщепенцев, которые в изобилии читал наизусть отрицательный герой. Слава Богу, глаза главной героине открывает старый опытный докер, который в далеком семнадцатом штурмовал бастионы царизма, а чуть позже, во главе революционных матросов разбил наголо кронштадтских.мятежников.
Старый докер читает героине стихи о Великом Октябре, и та вдруг в едином порыве понимает в какую глубокую яму засасывает ее отрицательный герой, олицетворяющий воинствующее мещанство и отсутствие политического чутья. Она гордо просит прощения у Главного героя и получает его с условием, что законспектирует на досуге что-нибудь из классиков марксизма.
Потом — эпилог. Здесь поет и танцует молодежная свадьба и старый докер дарит молодым золотой рельс БАМа.
— Прощайте, товарищи, — говорит докер брачующимся и гордо уходит на пенсию.
Дождь тарабанил по ветхой, но, к счастью, непромокаемой крыше. Неприкосновенный запас давно стал прикосновенным и подходил к концу. Пайка Шнеерзона еженедельно урезалась, и недовольный попугай перестал разговаривать с Панибратовым, лишь изредка бросая на него сердитые взгляды.
Сергей с ужасом думал, что ему придется выходить в ливень, дабы пополнить запасы продовольствия и питьевой воды.
И вот этот момент наступил.
Сергей набросил на себя перелатанный дождевик и отправился в глубь острова. Путь предстоял недолгий, но занудливый дождь превратил его в цепь плохо переносимых страданий. Пресловутый дождевик промок сразу после выхода из убежища, а дырявые, наполненные водой ботинки затрудняли ходьбу.
А тут еще началась совершенно фантастическая гроза. Молнии, мелькавшие с калейдоскопической быстротой, напоминали Сергею уроки физики, на которых чопорная физичка демонстрировала опыты с электричеством.
Уставший Панибратов сел под раскидистое дерево, и тут же где-то рядом раздался оглушающий треск. Затем еще и еще. Молнии лупили в соседние деревья, дробя их на щепы и сжигая дотла.
И только дерево, под которым сидел Панибратов, осталось невредимым. Сергей за всей чехардой до конца не осознавал опасности. И лишь когда гроза утихла, он понял, что мог в мгновение ока превратиться в кучку пепла. Панибратов воздел руки к небу и начал говорить быстро-быстро:
— Спасибо тебе, Господи, за то, что Ты спасаешь меня. Помилуй меня, Господи и разреши пожить еще немного. Пусть даже в этом мире, где нет людей, кроме меня. Но я с честью вынесу испытания, которым Ты меня подвергаешь.
Ему хотелось плакать от счастья, но он быстро взял себя в руки, сплюнул и, коря за минутную слабость, пообещал впредь быть воинственным атеистом и бороться с религиозным мракобесием всеми способами.
— Бога нет! — объяснял Панибратов Шнеерзону, вернувшись домой с запасом провианта и воды. — Бога нет, никогда не было и не будет. Все это выдумки длинногривых попов и их приспешников!
Шнеерзон, наевшись ананасов с уважением смотрел на хозяина и иногда говорил полюбившееся немецкое слово «das Madchen».
автор Сергей Панибратов (Советский Союз)
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Екатерина Ивановна Сторожук задумчиво стояла перед «доской почета», силясь вспомнить, где она видела это простое русское лицо. Лицо человека, который готов на подвиг во имя всего самого светлого.
«Конечно, это Юрий Степанович Громов, с которым я когда-то училась в школе рабочей молодежи и который теперь работает в доке на моем родном судостроительном заводе имени
Екатерина не так давно работала на заводе, но уже успела снискать к себе, уважение коллектива добросовестным ударным трудом и активной общественной работой в комитете комсомола.
Еще в школе, рабочей молодежи учителя обращали внимание на трудолюбие и недюжинный ум Катеньки, и она оправдала их ожидания — пошла в рабочие на судоремонтный завод, где оказалась в числе, передовиков производства, за что комсомол премировал ее туристической поездкой в Социалистическую Республику Румыния.
Однажды Екатерина встретила Юрку Громова в музее боевой и трудовой славы, где он читал списки рабочих, премированных почетными грамотами ЦК ВЦСПС. Юрка был как никогда сосредоточен и немногословен.
— Я мечтаю, чтобы и меня наградили, — мужественно сказал он Екатерине. — Я повешу грамоту у себя в кабинете и буду показывать ее детям и внукам.
— Это право можно заслужить только достойным трудом на благо родины, — ответила девушка, и на ее красивом лице блеснула скупая девичья слеза. — Думаю, ты справишься!
Как давно подметил Панибратов, периоды летних дождей на острове частенько сменяла жесточайшая засуха. Не стал исключением и этот год. Правда, Сергей, зная о климатических особенностях острова, сумел хорошо подготовиться к напасти. Не так давно Панибратов вырыл рядом с обиталищем два вместительных бассейна, где скапливалась дождевая вода. В обычное время Сергей использовал эту воду в технических целях. Но когда пересыхали родники, Панибратов кипятил и пил воду из резервуаров. Это было лучше, чем цедить болотную жижу.
Набрав бассейн, Панибратов вскипятил воду и приготовил отвар трав. Тот чуть горчил, но Сергею нравился напиток.
Он пил отвар и размышлял о видах на урожай. Для себя он решил, что заготавливать следует, не доводя себя до отупения. Впрочем, работа была доминантой, благодаря которой удавалось забыть о безысходности, преследовавшей днем и ночью.
— А еще неопределенность, — произнес Панибратов, тупо глядя на Шнеерзона. — Если бы я точно знал, что свои дни завершу на острове, то вел бы себя определенным образом. Если бы я был уверен, что меня когда-нибудь снимут с острова, мое поведение бы изменилось.
— Гутен таг! — сказал попугай. — Служу Советскому Союзу!
— На хрена мне какие-то закрома, если их кроме меня никто не увидит. И никто не узнает, где могилка моя, — горько усмехнулся Панибратов. — Не ищет меня Родина! А если и ищет, то плохо! Потому что если бы искали хорошо, то давно бы нашли. Послали бы вертолеты и подводные лодки!
— Подводные лодки… — прокричал Шнеерзон.
— Именно, — продолжал Панибратов, — именно подводные лодки. А так… вкалываю, как Алексей Стаханов в лучшие годы, а об этом никто не узнает. Все труды пропадут. Как с белых яблонь дым!
Все чаще и чаще Панибратов возвращался к проблеме сбережения здоровья. Теперь он регулярно занимался физической культурой, полагая, что через нее лежит путь к физическому и нравственному совершенству и душевному равновесию.
Сергей просыпался с первыми лучами и, едва продрав глаза, приступал к приседаниям, отжиманиям и подниманиям ног. Затем следовали пробежка к морю трусцой и бодрящие водные процедуры. Плотный завтрак довершал идиллию. Панибратов гордо вставал из-за стола, потягивался и отправлялся в колхоз.
В торжественном шествии его сопровождали любимая коза Дуська, семенившая чуть позади председателя колхоза, и вальяжно восседавший на плече Шнеерзон.
Попугай гордо взирал на окрестности и, как правило, хранил торжественное молчание.
Надо сказать, что колхоз им. Маяковского претерпел значительные изменения. Исчезли вышка и колючая проволока, а на площадке шумела буйная тропическая трава. Теперь здесь с удовольствием паслись дикие козы, которые перестали бояться Панибратова.
Неподалеку располагались заросли диких ананасов.
В свое время Панибратов провел инвентаризацию кустов и насчитал две тысячи триста пятьдесят шесть единиц полезных растений. Этого количества вполне хватало, чтобы обеспечить фруктами себя и Шнеерзона, а также еженедельно пополнять запасы.
Панибратов набил ведра ананасами, покормил Шнеерзона и отправился домой.
Несмотря на все потуги разнообразить жизнь — скука на острове была невыносимая. В борьбе с нею Панибратов выдумывал все новые способы. Однажды он сочинил себе режим дня, который выглядел приблизительно следующим образом:
Понедельник:
1) сочинение романа (соцреализм) с высоконравственными героями — любовь побеждает смерть! — негодяй получает срок, перевоспитывается, становится ударником труда;
2) глубокие размышления о природе бытия.
Вторник:
1) партийное собрание — плодотворная дискуссия о роли личности в истории — Лев Толстой, как зеркало русской революции — голосование (единогласно);
2) глубокие размышления о роли личности в истории.
Среда:
1) лекция о международном положении — происки международной реакции с целью подорвать экономику ЗаАССР — диссиденты (единодушное осуждение Шнеерзона широкими слоями общественности) — заокеанские хозяева Шнеерзона;
2) ответы на вопросы;
3) глубокие размышления о роли литературы и искусства в формировании нового человека;
4) изучение немецкого языка для более полного осмысления работ классиков.
Четверг:
1) комсомольское собрание — «комсомол — это молодость мира» — «мой адрес не дом и не улица»;
2) единодушное голосование — прием Шнеерзона в ряды ВЛКСМ;
3) глубокие размышления над проблемами мира и социализма.
Пятница:
1) профсоюзное собрание — распределение путевок;
2) выяснение грамотности (политической) Шнеерзона для поездки за рубеж;
3) партийное собрание — прием Шнеерзона в ряды КПСС;
4) глубокие размышления над проблемами разрядки международной напряженности.
Суббота:
1) политическое просвещение;
2) самостоятельные занятия инязыком (немецким);
3) товарищеский суд над хулиганом и дебоширом гражданином Шнеерзоном — последнее предупреждение;
4) думы о Ленине.
Воскресенье:
1) выходной;
2) культурный отдых;
3) бег в мешках;
4) викторина;
5) конкурс на лучшее стихотворение о Ленине;
6) праздничный концерт.
Мне осточертело бездумное карканье Шнеерзона. Надоело считать его человеком, ибо он негодяй и сволочь! Иногда мне кажется, что дети Васьки и Мурки, расселившиеся на острове, гораздо умней, нежели глупая птица с горбатым клювом. Поначалу Шнеерзон меня здорово выручал, но в последнее время — только раздражает. Хотя я к нему сильно привязался.
Совсем недавно я читал ему лекцию о социально-экономическом состоянии Западной Германии, где, как известно, сильны реваншистские настроения. И гнусный Шнеерзон, вместо того чтобы с неподдельным интересом внимать, позволил себе безобразную выходку. Нет, чтобы приветствовать меня радостными криками «Слава КПСС!!!» и «Вся власть Советам!!!», он начал что есть мочи вопить нехорошие слова, самым приличным из которых было «говночист».
Я не мог оставить этакое свинство безнаказанным и на двое суток поместил Шнеерзона в ящик, лишив на тот же срок пищи и воды. Я ежедневно по часу стоял у клетки с негодяем и читал ему основные положение нашей Конституции. Кроме того, мне удалось обучить Шнеерзона лозунгу «Ленин и теперь живее всех живых!».
К концу вторых суток подлый попугай полностью раскаялся, разоружившись перед партией, произнес волшебные слова («Слава КПСС») и был отпущен на волю досрочно-условно.
Правильно говорят в народе: «Попка — дурак!».
От себя могу добавить: «…и большая сволочь!»
Впрочем, с той поры попугай ни разу не ругнулся матом. С чем я себя и поздравляю.
Конечно, в распорядок дня следует внести серьезные изменения. В самом деле, почему бы не попробовать устроить на острове театр. Скажем, имени писателя Серафимовича? В труппу, кроме меня, я включил бы Дуську и Шнеерзона. Я бы играл ходока, а попугай Ильича. Я подходил бы к Шнеерзону и говорил:
— Что мне делать, дорогой Владимир Ильич Ленин?
А он бы отвечал:
— Учиться, учиться и учиться.
Тогда я поворачивался бы к Дуське и говорил: — Вот, матушка, тебе и Ленин. Умный-умный и такой простой!
Дуська бы торжествеено блеяла, а занавес опускался под бурные аплодисменты (мои).
Культура на острове отсутствует. У меня есть Мавзолеи и площадь перед ним, которую я скрупулезно выложил галькой и назвал Красной.
Но культура отсутствует. А ведь должна быть. Ибо культура это не только отсутствие желания, харкнуть на пол и бродить по зеленым насаждениям. Это и собственные музеи, и исторические памятники, и всякие, архитектурные излишества.
У меня есть театр, однако до Большого ему далеко — это всего-навсего игровая площадка, где самодеятельные актеры оттачивают мастерство. Но отсутствуют зрители.
Театр был возведен в максимально короткие сроки — за тридцать два дня. Пригодились строительные навыки, приобретенные при возведении трехкомнатного дома.
Я весьма основательно подготовился к премьере и отрепетировал пьесу про Ленина и ходока с собой в главной роли. Актеры второго плана Шнеерзон и Дуська блестяще, справились со своими творческими задачами.
Во время обмывания спектакля мне в голову пришла мысль о том, что кроме полезных достопримечательностей неплохо было бы иметь несколько бесполезных. Таких, как Царь-пушка и Царь-колокол в Москве. Первая — не стреляет, второй — не звонит. И все равно, туристы всех стран, оказавшиеся на экскурсии в столице нашей родины, с удовольствием обозревают эти чудеса, вызывающие неподдельный восторг и восхищение.
Поэтому я решил сработать пару этаких чудес. Первое будет называться Царь-серп, второе — Царь-молот. Но в отличие от своих столичных прототипов, они не. будут сработаны с целью поражения противника на больших дистанциях, а только — как памятник освобожденному труду, о чем я думал уже давно.
Пятница свалилась мне. на голову в понедельник. То есть не совсем в понедельник и даже совсем не в понедельник…
Я полгода не брал в руки дневник, отчего описанное носит хаотический характер, что не присуще такой целеустремленной личности, как я.
Все началось в среду. Я делал утреннюю гимнастику, после которой рванул трусцой от бунгало к океану чтобы принять водные и солнечные ванны.
Бежал я по побережью и размышлял, как сделать жизнь народа счастливой. И тут вижу нечто! В первое мгновение подумал, что передо мной неопознанная летающая тарелка, а потом сообразил, что вижу выброшенную на берег яхту. Не сейнер «Легендарный капитан Титъкин», а настоящую фешенебельную яхту.
— Ни фига себе, — проговорил я, не сообразив, радоваться или опасаться.
На первый взгляд, причин для волнений не было, но все было сложнее. Во-первых, я привык к одиночеству и боялся появления представителей цивилизованного мира, которые, могли оказаться вооруженными до зубов торговцами героином, шпионами или италъянскими мафиозами, закатывающими противников в асфальт! Кроме того, катер мог быть военным, с диверсионной группой, засланной на остров, чтобы привести к власти бананового диктатора!
Впрочем, может, я преувеличиваю и там вообще никого нет или судно (спаси Господи!) забито трупами! Встречались же морякам прошлого «летучие голландцы»…
Не знаю, стоит ли мне изменять жизнь или лучше сохранить статус кво? Все устоялось до такой степени, что кажется, будто на острове царит полная гармония (за редким исключением) и ничего более совершенного создать просто невозможно. О хлебе насущном ни мне, ни другим обитателям ЗаАССР заботиться не надо, жилищная проблема решена, идеологическое обеспечение на высочайшем уровне, досуг — многие бы позавидовали.
На острове создано общество будущего! На отдельно взятом куске суши сбылись чаяния поколений — построен коммунизм! Впервые удалось претворить в жизнь принцип «от каждого — по способностям, каждому — по потребностям»! Способности у меня не хуже, чем у многих, а потребности не завышены. Тем более что большого их выбора нет.
Интересно, есть ли кто на яхте? Вдруг там пребывает в растерянности длинноногая белокурая мадам, хотя я точно не помню, как они (длинноногие) выглядят. Кажется, в них много такого, что должно вызывать волнения и переживания. Надеюсь, я в состоянии вспомнить, что такое переживания из-за женщины.
С другой стороны, как я уже замечал, там может оказаться не красотка, а зловещий киллер из американского триллера.
Я мужественно отбросил сомнения и направился к судну…
На флагштоке вызывающе развивался немецкий флаг без циркуля и молоточка, что говорило о принадлежности корабля Западной Германии, форпосту агрессивного блока НАТО. На борту яхты было начертано «Фройндшафт», что означает дружбу. Как мне кажется, это слово не входит в лексикон западных демократий, оставаясь прерогативой наших восточных собратьев по социалистическому лагерю.
В каюте я обнаружил красивую, но пьяную женщину, которая оглядела меня мутным взглядом и криво усмехнулась:
— Гутен таг, — галантно произнес я и изысканно прихлопнул пятками. — Ви гейт эс дир?
Прекрасная незнакомка тут же принялась блевать.
— Что вас беспокоит? — спросил я по-немецки, вспоминая рубрику «У врача» разговорника, — У вас тошнота? У вас рвота? Вы страдаете от высокой температуры? Болели ли ваши родные шизофренией (эпилепсией, алкоголизмом, сифилисом)?
Облегчив желудок, иностранная гражданка принялась дико хохотать. Приступ немотивированного смеха продолжался долго. Наконец мадам (фрау) взяла себя в руки и хрипловатым голосом спросила:
— Ты кто такой?
— Меня зовут… — начал было я, но тут же сообразил, что забыл свое имя. Из имен мне припомнились только Леонид Ильич, Владимир Ильич и Лаврентий Павлович. — Моя фамилия Панибратов, — сказал я. — Место рождения — город Пятиреченск. Родители служащие: отец и мать работают инженерами. Я учился в средней школе номер пятьдесят три только на «хорошо» и «отлично». В восьмом классе вступил в комсомол. А зовут меня Сергеем… — мне удалось вспомнить свое имя.
Фрау трезвела на глазах.
— Так ты русский, — женщина старательно обтирала губы платком.
— Конечно! Моя родина — Союз Советских Социалистических Республик, — я гордо выпятил грудь и почувствовал, что запах бывшего содержимого желудка фрау становится неприятен. — Может, нам лучше пройти на свежий воздух?
Мы вышли на палубу.
— Боже мой, — женщина схватилась за голову, — неужели меня занесло в Россию. Как мог кретин Руди зарулить в эту Богом забытую страну! Я предупреждала, чтобы он не. слишком увлекался спиртным и больше, уделял внимания навигации…
Мне. подумалось, что следует успокоить немку, объяснив ей, что она попала не в СССР, а на необитаемый остров. Который, правда, входит в состав Союза.
Но тут откуда ни возьмись появился Шнеерзон. Он сел мне на голову, захлопал крыльями и что было мочи завопил:
— Гитлер капут! Нихът раухен!
Западная германка хлопнулась в обморок.
18 февраля 198… года бразильскими рыбаками была выловлена бутылка из-под виски «Джонни Уокер». Внутри они нашли записку следующего содержания:
«Люди доброй воли! Граждане, вселенной! Все, кому дороги (неразборчиво)!
SOS! SOS! SOS!!! Спасите наши души!
Я, Хайдрун Шварцман из Западного Берлина попала на необитаемый остров, на котором полоумный русский строит коммунизм, взяв в подручные такого полоумного попугая-экстремиста…
(неразборчиво)
Спасите меня, иначе он превратит меня в такую же полоумную строителъницу коммунизма!
Все началось с того что Руди уговорил (неразборчиво)…
… три бутылки виски и отметить мой день рождения (будь он трижды проклят!) … две бутылки…
Очнулась я на необитаемом острове в компании русского идиота. Он рассказал свою биографию, спро сил, болела ли я сифилисом, и тут же принял в коммунистическую партию.
Если об этом узнает папа, он меня убьет!
Вокруг русского, которого зовут Сергеем Панибратовым, непрерывно кружит попугай, вопящий «Гитлер капут!». Кажется, он хочет указать мне на историческую вину немецкого народа.
Впрочем, я не. помню, чтобы, немецкий народ провинился перед попугаями.
Сумасшедший дом!
(неразборчиво)…
Каждый день русский читает лекции о светлом будущем человечества и необходимости объединения пролетариев.
Но это можно вытерпеть. Главное, по утрам он обливается холодной водой и заставляет меня делать то же самое.
Это намного хуже, чем слушать любые, даже самые дурацкие марксистские лекции… (неразборчиво)
В первые несколько дней я боялась, что он меня изнасилует. Однако я была не права. Я его не интересую. То есть интересую, как строитель коммунизма на отдельно взятом острове. Ионеско переворачивается в гробу и плачет!
Пожалуйста, спасите меня!
Папа, я поступлю в университет, если ты этого хочешь!
Прости меня! Я буду послушной! Большой привет маме, тетушке Гретхен и дядюшке Фрицу!
SOS!
Наша киска утонула. Я долго ее оплакивала.
Целую. Хайдрун".
Хайдрун — красивая женщина. Но рассматривать ее как таковую я не имею права. Очень она скучает по Руди, который, как представляется, утонул. Немка не помнит, когда он исчез. Считает, что он доплыл до материка. Хайдрун сказала, что Руди — профессиональный автогонщик и прекрасный пловец.
Еще западная германка сказала, что в России сменился руководитель; Генеральным секретарем ЦК единодушно избран молодой лидер Михаил Горбачев. ГДР и ФРГ скоро должны слиться в единное государство.
Есть и приятные новости. Мое телосложение совпадает с комплекцией Руди, и его шмотки пришлись мне впору. Я имею в виду рубашки, штаны, трусы и майки. Мне нравится расхаживать по острову в спортивном костюме фирмы «Адидас». Кроме того, я побрился. Но главное — обувь, от ношения которой я давно отвык. Привыкаю заново, ибо кроссовками топтать землю-матушку значительно приятней, чем голой пяткой.
Я обнаружил три ящика коньяка и пять — шампанского. Неужели Хайдрун с Руди собирались все это вылакать?
Революционным декретом я национализировал алкогольные напитки. Но не для того чтобы выжрать втихаря, а дабы с помпой отмечать официальные праздники!
В связи с полугодовым пребыванием немки на острове Панибратов решил устроить праздничный ужин.
Названное мероприятие проходило в дружественной обстановке и сопровождалось плодотворным диспутом на тему «Молодежь в борьбе за свои права в мире, где правит капитал». Немка пыталась уклониться от диалога, но Панибратов сумел убедить ее, заявив, что в споре рождается истина.
Хайдрун, садясь за стол (снятый с ее яхты), тяжело вздохнула и заметила, что из Панибратова получился бы преуспевающий коммивояжер. Сергей не понимал, что имеет в виду немка, но на всякий случай возразил, утверждая, что на родине Ильича не очень-то жалуют этих… как его… в общем, она должна понимать, что он имеет в виду.
Официальная часть ужина началась с речи Панибратова. Предыдущим вечером Сергей подготовил ее основные тезисы и начал выступление достаточно уверенно:
— Дамы и господа! — торжественно выкрикнул он, слегка картавя. — Дгузья! Догогие товагищи! Семьдесят два года минуло с тех пог, как мускулистая гука габочего класса начала победоносное шествие по земному шагу! Благодагя всесильному учению Кагла Магкса — Фгидгиха Энгельса — Владимига Ильича Ленина многие отсталые стганы в считанные годы пгевгатились в пегедовые индустгиальные дегжавы! В котогых, догогие товагищи, дамы и господа, буйно пгоцветают наука, культуга и дгугие отгасли человеческой жизнедеятельности. Безггамотные нагоды Азии, Афгики и Латинской Амегики стали поголовно читающими, благодагя чаяниям пгавительств, исповедующих истогический и диалектический матегиализм. Кгоме того, по сгавнению с 1913 годом, заметно увеличилась выплавка стали, чугуна и металлопгоката; возгосло пгоизводство минегальных удобгений, что говогит о госте потгебления пгодуктов животноводства, полеводства и виноггадагства.
И это не все! В каждой семье давно стоят такие пгед-меты госкоши, как телевизог, холодильник, гадиопги-емник и стигальная машина. Уже никто не удивляется, увидев на стенах квагтиг пгостого человека ковег, часы и гога оленя.
А газгаботка недг с целью добычи полезных ископаемых?! Об этом можно говогить часами, ибо подвиг советских геологов бессмегтен! Неспгоста социалистические стганы, под мудгым гуководством коммунистических и габочих пагтий, нагащивают добычу никеля, магган-ца, молибдена, ванадия, сегы и дгугих элементов таблицы Менделеева, великого гусе кого химика.
Но все это не стоило бы и медного г-гоша, если бы не социально-огиентигованная политика коммунистических пгавительств. Бесплатная медицинская помощь, бесплатное сгеднее, сгедне-специальное и высшее обгазование…
Сергей вспоминал о своих заметках, сделанных во время вояжа к британским берегам, и его речь становилась все более осмысленной.
— Но партия и правительство категорически против строительства, — начав выговаривать «р», сказал Панибратов, — на песке воздушных замков и прилагает все силы к наращива…
— Подожди, Сергей, — перебила оратора Хайдрун, — я не сомневаюсь в твоих убеждениях, но не могу понять, почему твой монолог называется дискуссией? Если мне не изменяет память, дискуссия — это когда обмениваются мнениями. Причем каждый участник имеет равные права. Или я ошибаюсь? И почему ты называешь меня «дамы и господа»? Разве я похожа на гермафродита?
Чтобы скрыть смущение, Панибратов откупорил бутылку шампанского и наполнил стаканы.
Давай выпьем, — торжественно проговорил он, — за тебя. Ибо женский вопрос всегда являлся ключевым в политике большевиков. Вспомним хотя бы Клару Цеткин и Розу Люксембург… А еще Инессу Арманд…
— Сергей, — сказала немка, пригубив из стакана. — Это у русских привычка такая — пить за женщин с позиций труда и капитала? Неужели ты не можешь не вспоминать своих вонючих коммунистов?
Панибратов почувствовал себя уязвленным. Почему его учит жизни какая-то западная германка, которая значительно моложе? Его, который знаком с самым передовым учением и имеет колоссальный жизненный опыт! Она не имеет права. Вот пусть прочитает труды марксистов, поживет с его, и только тогда рассуждает о жизни во всем ее многообразии.
— Очень прошу тебя, Хайдрун, не называй коммунистов вонючими. Они — не вонючие!
— Извини. Я не хотела тебя обидеть, — сказала немка — Но и ты должен меня понять. Уже полгода я только и слышу, как хорошо жить при коммунизме, как талантливо советский народ выращивает рогатый скот и с каким вниманием советские люди изучают работу В.И. Ленина «Как нам реорганизовать Рабкрин».
— Ничего удивительного, — строго произнес Панибратов. — Потому что это — удивительно интересные занятия.
— Я и не сомневаюсь. Но не могу понять, почему счастливые люди, знающие наизусть Ленина и выращивающие самый рогатый скот в мире, бегут на прогнивший Запад. А немецкие люди, страдающие под гнетом капитала, ни за какие коврижки не променяют империалистическую родину на коммунистический рай.
— Как ты можешь?! — возмутился Панибратов. — Ты не знаешь, что говоришь, потому что… потому что на тебя давит груз буржуазной пропаганды!.. Груз желтой прессы, которая врет и передергивает факты! Бегут из СССР последние подонки. Они даже не бегут, а их вышвыривают как последних собак. Они покушаются на самое святое, что есть у советского человека. Не зря их называют диссидентами!
— А на что они покушаются?
— …на рекордные плавки чугуна и стали. На высокий уровень жизни!.. На ленинское наследие! На достижения советских литературы и искусства!
— А почему для советского человека рекордные плавки являются самым святым?
— Как это почему, — растерялся Панибратов. — Почему, почему… По качану. Потому что без чугуна и стали невозможен дальнейший прогресс и научно-техническая революция! А без научно-технической революции невозможно поднять жизненный уровень советского человека. А высокий жизненный уровень — первоочередная задача партии и правительства!
Хайдрун пожала плечами и наполнила бокалы шампанским.
— Раз ты такой патриот, выпьем за советский народ, самый остроумный в мире. Ибо только остроумный народ может мечтать о выплавках чугуна и стали. И достижениях советской литературы и искусства.
Панибратов уловил иронию, но подумал, что со временем она уступит место пониманию.
— Ты шутишь, — протянул Сергей. — Но тост мне нравится!
Когда было выпито две бутылки, Панибратов понял, что убедить немку в преимуществах социализма не удается. Более того, Панибратову показалось, что в его собственном мировоззрении произошел маленький, едва заметный надлом.
Эта немка выводит меня из равновесия. Она ставит меня в тупик беспардонным прагматизмом. Я не могу сообразить, что отвечать на ее замечания.
Как мне объяснить, что трудности, переживаемые Страной Советов, носят временный характер? Она талдычит, что терпеть трудности, даже временные, глупо. Хотя и во имя поколений.
Казалось бы, я все раскладываю по полочкам: бытие определяет сознание — развитие тяжелой промышленности влечет за собой развитие легкой — вся страна в едином порыве перевыполняет взятые на себя обязательства! Ан нет! Она начинает выспрашивать, сколько магнитофонов и телевизоров я могу купить на зарплату.
Дура! Сколько хочу, столько и куплю, что бы там ни говорили враги Советской власти.
Мне кажется я изобрел способ, как убедить германку в своей правоте. Я разделю остров на две части — западную и восточную. Сам поселюсь в восточной, а ее отправлю на запад. Поставлю пограничные столбы, и тогда мы посмотрим, кто заживет лучше. Я, исповедующий плановое ведение хозяйства как единственно верную доктрину, или она, привыкшая к дикому капитализму?
Первого января 199… года произошло знаменательное событие — на карте острова появилось новое государство — Кирляндия (Kirland), названное в честь Сергея Мироновича Кирова и вошедшее в состав Федеративной Республики. Понятно, что территория острова осталась прежней, однако теперь она была разделена государственной границей на западную (отошедшую к ФРГ) и восточную (оставшуюся под юрисдикцией СССР) части.
Восточная часть карты была теперь закрашена красной краской, а западная — синей. На западе произошли значительные топонимические изменения. Так, водопад имени Владимира Ильича Ленина теперь именовался водопадом имени Конрада Аденауэра, а пик Коммунизма — пиком Империализма, как высшей стадии капитализма.
Лощина имени Варшавского договора отныне стала называться впадиной агрессивного Северо-Атлантического блока.
Конечно, изменения произошли не только на карте. В западной части острова был возведен очень устойчивый дворец из веток и листьев, названный президентским и ставший официальной резиденцией президента Кирляндии.
Президентом Кирляндии путем всеобщего тайного голосования была избрана Хайдрун Шварцман.
Панибратову стоило больших трудов уговорить упорную немку занять почетный пост.
Граница между западной и восточной частями была устроена по всем правилам фортификационной науки — с неглубоким рвом; со вспаханной полосой для обнаружения следов нарушителей; с небольшим заборчиком по всей протяженности. Контрольно-пропускной пункт располагался неподалеку от берега и работал по понедельникам, средам и пятницам с двенадцати до часу. В означенное время Панибратов строевым шагом дефилировал вдоль забора, зорко следил за неприкосновенностью рубежей и гонял мелких насекомых. Крупная живая тварь не рисковала пересекать границу ни с востока на запад, ни с запада на восток. На время дежурства Шнеерзон назначался восточноевропейской овчаркой и именовался Другом (в честь главного героя любимого фильма Сергея «Дай лапу, Друг»).
Сначала немка не могла понять, зачем Панибратов разгородил остров на две части. Но Сергей объяснил, что это связано с уникальной возможностью натурного эксперимента по выяснению превосходства социалистической общественно-политической формации над капиталистической.
Надо сказать, что справедливый Панибратов предложил Хайдрун арендовать у него колхоз имени Маяковского и ананасовую плантацию. К его удивлению, президент дружественной части острова отказался от делового предложения, сославшись на отсутствие опыта управления коллективными хозяйствами.
Тем не менее Панибратов возвел на западной части новый, пока еще безымянный колхоз. Вновь сработанный загон был меньше восточного, но это не имело для Хайдрун, не спешившей включиться в соревнование, никакого значения.
Первые месяцы пребывания на острове немка скучала, но постепенно привыкла к обществу Панибратова. Она иногда пела немецкие народные песни, чем раздражала Сергея. Он издал строжайший декрет, запрещающий петь немецкие песни на восточной части острова, и Хайдрун пришлось упражняться в вокале на своей территории.
Хайдрун выучила русский, однако активное общение с Панибратовым продолжалось недолго — до тех пор, пока не были исчерпаны общие темы, как-то: литература, кино, живопись. В связи с этим Панибратов принял решение открыть на острове Ленинский университет миллионов, где он собирался прочитать цикл лекций свободной немецкой молодежи.
Занятия в ЛУМе, как и в любом другом учебном заведении, начались первого сентября.
Панибратов усадил Хайдрун за парту (стол с яхты), а сам встал у доски (разделочной), взяв в руки мел.
Урок начался.
— Здравствуйте, дети, садитесь, — громко произнес Панибратов, хотя немка и не думала вставать. — Сегодня мы с вами начнем изучать великий и могучий русский язык. «Я русский бы выучил только за то, что на нем разговаривал Ленин»! Так говорил Владимир Владимирович Маяковский.
— А кто такой Владимир Владимирович Маяковский? — полюбопытствовала нетактичная немка.
Панибратов хотел затопать ногами, закричать, но тут же взял себя в руки и нарочито спокойно ответил:
— Во-первых, Владимир Владимирович Маяковский — великий русский советский поэт, а во-вторых, на первом уроке мы изучаем русский язык. Русскую литературу мы начнем через сорок пять минут. А пока, попрошу произнести фразу: «Мама мыла раму».
— Мама мыла раму…
— А теперь — «Маша ела кашу».
— Маша ела кашу…
Панибратов довольно потер руки.
— Молодец, — произнес он. — Ты делаешь поразительные успехи. А теперь, пожалуйста, повтори эти фразы в разной последовательности сто пятьдесят раз!
…На четвертом уроке (пения) Хайдрун встала и молча ушла в направлении государственной границы.
— Стой, дура, — закричал Панибратов, — мы еще не проходили таблицу умножения.
— Таблицу умножения… таблицу умножения… — проворковал неизвестно откуда взявшийся Шнеерзон, и Хайдрун скрылась среди деревьев.
Немка — сволочь! У меня была надежда сделать из нее грамотного человека, которым бы гордилась Кирляндия, но, видать, ничего не выйдет.
Из говна не слепишь золотую пулю!
Кстати, я узнал, что папашка у нее миллионер из города Баден-Баден, а она живет у тетушки Гретхен в Западном Берлине. Папаша владеет комплексом гостиниц и казино. Обирает до нитки граждан, пораженных страстью к азартным играм и шикарному отдыху. Хайдрун говорит, что одна ночь в отеле ее отца стоит свыше четырех тысяч марок. На наши деньги это почти две тысячи рублей. Сумасшедшие деньги — годовая зарплата участкового терапевта. Грубо говоря, наш советский терапевт, чтобы переночевать в гостинице отца Хайдрун, должен работать целый год. И при этом не есть, не пить, ходить голяком и не платить за квартиру. Сомнительное удовольствие!
Вернемся к отказу немки получать образование в ЛУМе.
Может, ее смутило, что я начал обучение с азов? Но ведь любой академик начинает с азбуки. Даже президент Академии наук СССР товарищ Александров когда-то по слогам читал фразы «Мама мыла раму» и «Маша ела кашу»! И никогда не протестовал и не уходил с лекций!
А Хайдрун уходит…
Какая-то странная на острове жизнь. Не ценит меня народонаселение… Я разделил территорию и отдал половину (бесплатно!) ФРГ. Сделано это во имя науки и процветания, но никто жеста не оценил.
Я вкалываю день и ночь, чтобы победить в честном соревновании. Забыл о сне и полноценном отдыхе, отказался от выходных. Принимаю роды у козочек…
По неведомой причине твари (я имею в виду козочек) норовят сбежать из восточной части в западную. Чего им не хватает? Кормов у них больше, чем у их собратьев на материке, в животноводческих колхозах и совхозах. Личной жизни — больше чем достаточно. Бытовые условия — роскошный навес от дождя в закрытом от ветра месте. Чего еще?
Но прут, подлые, к Хайдрун. А у той не то что навеса, вообще никаких условий для козлиного проживания!
Мне приходится тайком ночью проникать на западную территорию и возвращать беглянок силой. Дома я, конечно, учу их любить свободу, но это мало помогает и они по-прежнему норовят покинуть своего хозяина и историческую родину.
То же касается и котов. Негодяи (кстати, не имеющие никакого народнохозяйственного значения) все как один покинули ЗаАССР, ринувшись на Запад. Хайдрун совершенно не заботится о кисках в плане обеспечения их всем необходимым, но обожает гладить их по шерсти, отчего те громко урчат. Неужели простое поглаживание предпочтительнее, чем полнокровная жизнь, в которой нет места голоду, лишениям и другим неприятностям.
Психологию животных понять невозможно. Они предпочитают сытой, размеренной, правильной во всех отношениях жизни безалаберное, полуголодное существование, что касается и некоторых гомо сапиенсов.
Прошло девять месяцев со дня раздела острова на западную и восточную части. До сих пор явного преимущества над капитализмом добиться не удалось. Питаемся мы с Хайдрун с одного стола. Трапезы проходят на моей территории.
Немка с удовольствием ходит ко мне в гости, мы обедаем, и я рассказываю ей занимательные истории, известные мне от прабабушки — Царствие ей Небесное! Она, бедная, умерла в уверенности, что большевики в конце концов гигнутся и новые власти вернут ей то, что было реквизировано, а затем муниципализировано. По непонятной мне причине прабабушка считала, что ворованное (именно так она обозначила справедливо реквизированную недвижимость — два четырехэтажных особняка в Таганроге) ей вернут.
Моя прабабушка была дочерью таганрогского купца и застала ту патриархальную жизнь, которую описал в своих рассказах великий русский писатель Антон Павлович Чехов.
В благодарность Хайдрун поведала мне о своей жизни. Оказывается, она происходит из рода Бисмарка, который являлся ее двоюродным прадедом. Немка спросила, знаю ли я, кто это такой?
— Еще бы, — гордо ответил я, — Отто фон Бисмарк был знаменитым немецким канцлером. Он утверждал, что русский народ победить невозможно потому, что русский народ любит жевать мороженое в сорокаградусный мороз.
Кажется, немка была приятно удивлена моими познаниями в немецкой истории.
Жизнь на острове текла размеренно и чинно. Панибратов работал, немка отдыхала. Шнеерзон выучил несколько слов и самовыражался, пугая Хайдрун возгласами: «Гитлер капут!», «Хэндэ хох!» и «Нихьт раухен!».
Немка невзлюбила попугая, стараясь при возможности выдернуть из его крыльев перышки.
Панибратов несколько раз пытался привлечь Хайдрун к участию в самодеятельности, но та отказывалась, утверждая, что лишена сценического дарования. В качестве компромисса немка посещала спектакль «Ходоки у Ильича», который несколько лет не сходил со сцены академического театра им. А.М. Горького.
Спектакли проходили с успехом. И каждый раз немка хохотала до изнеможения, что задевало авторское самолюбие режиссера и исполнителя главной роли.
— Какая ты странная, — говорил Панибратов. — Смотришь серьезную пьесу идеологического содержания, а смеешься, будто присутствуешь на пошленьком водевиле. Тебе не стыдно?
— Нет.
— Это не предмет для хвастовства. Смейся, но стыдись. Иначе я могу подумать, что ты плохо относишься к Ильичу.
— Думай, что хочешь, — пожала плечами Хайдрун. — Я к твоему Ленину никак не отношусь. Он мне безразличен.
— Это плохо, — сказал Панибратов. — Это неприлично. Это все равно, что не читать Толстого или Пушкина…
— Я не читала Пушкина.
— У меня даже попугай знает Пушкина! — вздохнул Панибратов и слегка щелкнул сидящего у него на плече Шнеерзона по клювику. — А ну-ка, выдай что-нибудь из Пушкина…
— Нихьт р-р-раухен! Нихьт р-р-раухен! Нихьт р-р-раухен! — Что было сил прокричал попугай.
— Он сейчас не в настроении, — смутился Панибратов.
— Вот пускай твой экстремист и внемлет идеологическому содержанию, а мне — смешно. И вообще, когда я смотрю на твою кислую физиономию, мне хочется, чтобы ты надрался и поблевал как следует. Может, освободишься от зашоренности штампами.
— Наливай, — махнул рукой Панибратов. — С тобой невозможно договориться…
Сергей разлил по стаканам молодое ананасовое вино и предложил выпить за старосту Михаила Ивановича…
— В гробу я видела твоего старосту, — закричала немка, — …и за Великую Октябрьскую социалистическую революцию там же!
— Почему, — удивился Панибратов. — Чем тебе революция не приглянулась?
— Чихать я хотела на твою революцию. Не в ней дело! Хочу выпить за что-нибудь человеческое.
— Ну, хорошо, — сдался Панибратов, — не хочешь за Калинина, давай за освоение космического пространства.
— Нет, — прошептала Хайдрун, — не могу за космическое пространство…
— Хорошо, будь по-твоему, — сказал Панибратов, — предлагай ты. Хочешь, за капитализм, хочешь за эксплуатацию человека человеком.
Хайдрун подняла стакан.
— Давай мы с тобой выпьем ни за что! Просто так! Без повода… За то, что есть хорошая компания и оригинальное ананасовое вино.
Панибратов удивленно вскинул брови.
— Хорошо, — произнес он, — Если ты того хочешь, давай выпьем просто так, хотя, кажется, так поступают алкоголики.
Погожим майским днем 199… года в Баренцевом море моряками российской подводной лодки была выловлена бутылка из-под шампанского с запиской Хайдрун Шварцман, написанной на немецком и русском языках. И то, и другое было передано в Генеральный штаб, где на записку наложили гриф «Совершенно секретно».
«Господа! Товарищи! Граждане всей земли!
Здравствуйте!
Моя фамилия Шварцман. Зовут меня Хайдрун. Я нахожусь на необитаемом острове. Кроме меня здесь живет мой советский друг — товарищ Сергей Панибратов — и его помощник товарищ (попугай) Шнеерзон. Мне наплевать на его политические пристрастия, хотя от его пропагандистских штампов невероятно тяжело отвязаться.
Панибратов непрерывно цепляется ко мне со всякими идиотскими предложениями. Например, я еле-еле отбилась от участия в кроссе по пересеченной местности, посвященного годовщине Советской Власти. Или от субботника по уборке территории пляжа, приуроченного к дню рождения Ильича.
Все время он вкалывает как угорелый, с шести утра до семи вечера. Собирает ананасы. Делает он это с таким остервенением, что может показаться, будто идет заготовка не каких-то плодов, а брильянтов. Затем он сушит их на солнце до тех пор, пока ананасы не превратятся в сморщенные вонючие комочки, покрытые слизью. Он считает их стратегическими запасами и куда-то прячет. Считает, что я их найду и съем!..
Иногда русский говорит разумные вещи, но это случается не так часто, как хочется. В основном он вещает лозунгами, доктринами и тезисами. Часто цитирует каких-то придурков. Чего, например, стоит любимая присказка Панибратова: «Это верно, товарищи, потому что правильно» или «Это правильно, товарищи, потому что верно»?!
Бред сивой кобылы!
Русский гоняет по острову бедных животных, которых пытается приручить и сделать из них нечто домашнее. Он, в своем воображении, наделяет их человеческими чертами и отождествляет с историческими личностями. Как-то он напялил на козу кепку, сшитую из мебельных чехлов, и делал вид, что перед ним его политический кумир. Ставил ее на пенек, прятался у нее между ногами и громко кричал: «Промедление смерти подобно!» и «Товарищи! Великая Октябрьская социалистическая революции, о которой так долго говорили большевики, свершилась!». При этом он сильно картавит.
Панибратов или идиот, или кретин, что в общем-то одно и то же!
Передайте папе, что у меня все в порядке. Я поправилась на два килограмма.
Целую. Хайдрун".
Надо честно признать, что я подошел к рубежу, за которым необходимо говорить правду, одну правду, и ничего, кроме правды. Поэтому данная запись выходит за рамки официального повествования и будет изъята из рукописи, если дело дойдет до публикации в открытой печати. И не потому, что здесь найдут место антисоветские инсинуации или злобная порнография, а в силу других причин, о которых речь пойдет ниже.
Я имею в виду Хайдрун Шварцман, немку, которая два года живет на острове и является двоюродной правнучкой железного канцлера Бисмарка. Впрочем, Бисмарк к описываемой проблеме не имеет никакого отношения.
Но сначала — история вопроса.
Если мне не изменяет память, я был женат на женщине, с кривыми ногами и занимался нормальной половой жизнью, как и подобает семьянину. Жену не баловал, но и поводов для упреков не давал. Два раза в неделю, как штык, исполнял свои прямые обязанности по дивану. Плюс Новый год, плюс юбилейные дни, плюс Международный Женский день…
Сексуальным маньяком и половым попрошайкой не слыл и дважды в неделю, как… (впрочем, об этом см. выше). Порнографические журналы рассматривал с умеренным интересом, падших женщин осуждал, но верил в их исправление.
Авария судна не. повлияла на мои достоинства. Как я был мужиком, так и остался. В первые, месяцы пребывания на острове я забыл о своей половой принадлежности, будучи поглощен неожиданными проблемами, связанными с предательством Бурова, необитаемостью острова, поисками пищи и воды.
По мере, нивелирования проблем я стал вспоминать о своей сексуальной ориентации. Мне хотелось обладать женщиной. Все чаще я видел во сне обнаженные тела в фривольных позах, и мне стал понятен смысл студенческой поговорки: «Проблема поллюции — в наших руках!»
Одно время я дошел до скотского состояния и стал подумывать о возможности употребить любимую козу (стыдно сказать!) в низменных целях. Впрочем, скоро я осознал непристойность такой мысли.
Приведенные факты я упоминаю не для того, чтобы возбудить любопытство половых гангстеров. Мне кажется, что эти сведения могут заинтересовать ученых, занимающихся обеспечением межпланетных полетов, длящихся и год, и два, и три.
Если вдуматься, космонавты обязательно столкнутся в состоянии невесомости с теми же проблемами, что и я на острове в состоянии необитаемости. Хотя у них на корабле не будет коз и других технических приспособлений.
У меня, к счастью, нет невесомости.
Однако это вопросы далекого будущего.
Итак, в первые месяцы пребывания на необитаемом острове мною владело плохо преодолимое желание обладать какой-нибудь, пусть даже самой завалящей, женщиной. Причем желание, несмотря на все потуги его побороть, не уменьшалось, а только усиливалось. Чтобы справиться с инстинктом к размножению, я старался забыться в труде, не всегда рациональном и необходимом. Например, заготавливал дрова и древесный уголь, готовясь к отопительному сезону, хотя температура на острова никогда не опускалась ниже восемнадцати градусов тепла. Я охотно рубил и пилил дрова, и помянутая процедура помогала мне в борьбе с непристойными страстями. Правда, недолго. Стоило прекратить занятия физическими упражнениями, как пошлые мысли одолевали меня вновь, мешая спать, есть и пить.
Однажды, возвращаясь с работы домой, я увидел корягу, напоминающую женщину в интересной позе. Я подошел и пристально вгляделся в кусок дерева, который вблизи потерял призывные, очертания и стал тем, чем и был, — корягой.
Описанный случай навел меня на мысль о том, что я могу спятить на сексуальной почве. Этого не хотелось, и я принялся анализировать душевное состояние.
Оно показалось мне напряженным, что заставляло задуматься о возможности оставаться Человеком с большой буквы. Ибо гражданин Страны Советов, правильно понимающий политику, не должен заниматься любовью с какой-то корягой. Тем более, коряга была отнюдь не березовой или дубовой, столь привычной русскому сердцу, а тропической рухлядью, не имеющей к домотканому духу никакого отношения.
Когда я ходил на лекции по психиатрии, профессор Горячев рассказывал нам о Фрейде, который все явления человеческого бытия объяснял стремлением обладать той или иной красоткой. Как я понял, и географические открытия совершены из-за женщин, и «Война и мир» написана из-за женщин, и мировые, рекорды, ставятся спортсменами из-за женщин…
С другой стороны, профессор упоминал о возможности (по Фрейду) управлять своими желаниями с помощью какой-то сублимации (термин схож со способом консервирования, разработанным на нашей консервной фабрике — когда продукт полностью обезвоживают, он хранится сколь угодно долго). Грубо говоря, если тебе, хочется переспать с женщиной, ты должен направить это желание в русло чего-то продуктивного, что отвлекает от непристойных мыслей.
Допустим, если ты хочешь, извините, трахнуть Софи Лорен, займись сбором металлолома — и желание исчезнет.
Не дурак был австрийский психиатр, что бы там ни говорили.
До сих пор мне удавалось сублимировать свои желания, из чего следует, что идеи Фрейда живут и побеждают! (Шутка).
…С течением времени мои мужские тревоги стали заметно тише и я почувствовал себя значительно спокойней. Меня перестали мучить кошмары с участием обнаженных красоток, которые уступили место картинкам далекого детства. Мне снились школьные годы, учителя и многочисленные бабушки.
Я вдохнул полной грудью и понял, что теперь могу обходиться без женщин.
И тут на острове появилась родственница канцлера Бисмарка. Сначала я не обращал внимания на ее прелести, ибо забыл, что человечество делится на женщин и мужчин…
Я, конечно, утрирую, но факт остается фактом — я совершенно не думал о немке как о женщине в изначальном смысле этого емкого слова. Хотя почему-то (вероятно, по привычке) старался изображать из себя галантного кавалера времен Людовика XIV.
И вдруг, буквально в мгновение, я почувствовал, что ко мне стремительно возвращаются половые инстинкты. Я обратил внимание, что у западной германки смазливая физиономия, аккуратненькие, точеные ягодицы, упругая молодая кожа. Я захотел до одурения ласкать ее бедра, грудь, и мне стало стыдно… Почему?
Не знаю. И сколько я ни пытался понять причину собственной стыдливости, ничего не получалось. Казалось бы, мы находимся на необитаемом острове, где отсутствует общественная мораль, ан-нет! Краснел, бледнел и старался скорее уйти подальше.
Ничего не могу с собой поделать и продолжаю усиленно изображать из себя бесполое, хотя и галантное, существо.
С некоторых пор газета на песке стала выходить значительно реже, чем в первые месяцы существования, — не чаще раза в месяц. Однако былую остроту перо Панибратова не утратило и его корреспонденции продолжали радовать актуальностью и бескомпромиссностью. В два раза возросла численность читателей.
Немке понравилась идея экологически чистой газеты. Хайдрун заявила, что намерена издавать свою газету «Neue Kirische Zeitung» на немецком языке, где освещались бы события, происходящие на острове.
— Как на немецком? — удивился Сергей. — Чем тебе русский не угодил? На нем разговаривал Ленин!
— Ну, во-первых, на немецком разговаривал твой любимый Маркс, — рассердилась Хайдрун, — а во-вторых, я родилась в Германии и всю жизнь разговаривала на немецком языке.
— Конечно, — почесал в затылке Панибратов, — это правильно. И национальная политика должна быть приоритетным направлением… Это так. Но ты должна издавать газету на русском. Несмотря на то, что Маркс разговаривал на немецком.
— Почему?
— Потому что, — сквозь зубы процедил Сергей, — я не смогу проверить, что ты собираешься публиковать в газете. Ты можешь пустить в открытую печать что-то антисоветское.
— А разве у нас запрещено недозволенное?
— Еще бы! Если мы разрешим недозволенное, нам нечего будет запрещать!
— Господи, — протянула западная германка, — а почему мы должны что-то запрещать. Точнее, не мы, а ты! Ведь я не лезу в твою газету со своими запретами. Что хочешь, то и публикуешь…
Панибратов внимательно посмотрел на немку.
— В этом ты права, — проговорил он, — это большое упущение. С нынешнего дня ты назначаешься главным цензором ЗаАССР. Думаю, твои обязанности президента Кирляндии не помещают тебе в новой работе.
— Мне непонятно…
— А чего тут понимать, — подмигнул немке Панибратов, — будешь читать «Засульную правду», и, если, на твой взгляд, в ней будут содержаться выпады против советской власти, коммунизма, если, на твой взгляд, ее дух будет пропитан антисоветским духом, ты имеешь право уничтожить тираж.
— Как это?
— Очень просто. Сотрешь все к чертовой матери или затопчешь, и дело с концом. А мне вынесешь выговор с занесением в учетную карточку.
— В какую карточку?
— Не важно. Это я без тебя сделаю. Ты только будь бдительна — и все будет в порядке.
Хайдрун мало что поняла из разговора с Панибратовым, кроме того что Сергей запрещает ей выпускать газету на немецком языке.
Немку смутил запрет Сергея, но она была упрямой женщиной (вся в прадеда!) и решила осуществить свой план. Для этого она нашла малопосещаемый участок на берегу и стала издавать там газету, нарушая запрет Панибратова. Первый номер вышел в глубоком подполье. Передовая статья в «Киргазете» называлась: «Нет — цензуре! Свободу демократической немецкой прессе!»
В статье (а она занимала всю площадь газеты) говорилось о необходимости свободы печати, слова, уличных шествий и демонстраций. Автор (Хайдрун Шварцман) утверждал, что названные свободы являются крупнейшим завоеванием демократии; за них сражались и умирали ее отцы и деды, целые поколения граждан с менталитетом свободных бюргеров. Хайдрун обращала внимание на то, что человечество дорого заплатило за попустительство тоталитарным режимам.
Автор приводил примеры звериной сущности авторитарных клик. По утверждению Хайдрун, миллионы жизней пришлось заплатить за равнодушие правительств Англии, США и Франции к преступлениям бесноватого фюрера и «дядюшки Джо».
Заканчивалась статья призывом: «Люди! Будьте бдительны!»
Через трое суток после выхода «Киргазеты» Панибратов случайно набрел на ее первый номер. Праведному гневу Сергея не было предела, и он кинулся разыскивать Хайдрун.
Немка сидела на берегу, швыряла камешки в воду и пела грустную песенку на немецком языке.
— Немедленно прекрати националистические происки! — закричал он. — Неужели трудно следовать правилам? В конце концов, есть Конституция, и ее необходимо выполнять…
Западная германка даже не обернулась.
— Хайдрун Шварцман, — уже спокойней произнес Панибратов, — объясни, что случилось? Ведь я же просил не выпускать газету на немецком. Может, для тебя это и не имеет значения, но мне неприятно думать, что ты хочешь меня обмануть…
— Я не хочу тебя обманывать.
— Тогда зачем издаешь газету на немецком? Почему не на русском? Специально, чтобы я ее не сумел прочитать?
— Нет, не поэтому… Просто, я — немка и не хочу писать на русском, а хочу на немецком.
— О Господи! Но тогда я не смогу контролировать, что ты там напишешь! Неужели не ясно?!
— А почему ты должен это контролировать? Я — свободный человек, и пишу то, что считаю нужным.
— Не понял! Как это — «что считаю нужным»?
— Очень просто. Что хо-чу, то и пи-шу! А что нехочу, то — непишу!!!
— А вдруг ты что-нибудь не то напишешь? Скажем — «долой СССР» или «вся власть Учредительному собранию!».
— Я такие глупости писать не собираюсь. Да если бы и собиралась — твое какое дело?
— Но так не бывает! Ты сегодня пишешь, что хочешь… А завтра я в знак протеста захочу побегать с голой задницей по острову. Что ты на это скажешь?
— Лишь бы здоровье не страдало.
Панибратов схватился за сердце.
— Ну, знаешь… Я тебе запрещаю…
— Не имеешь права!
— Это почему?
— Потому что я издаю газету на суверенной территории, принадлежащей Федеративной Республике Германии.
— Так что из того? Что, в Федеративной Республике Германии цензуры нет? Что, там разрешают всякие гадости писать? И никогда этому не препятствуют?
— У нас ничего не запрещают. То есть запрещают пропаганду фашизма и всякие такие вещи, — тяжело вздохнула Хайдрун. — А гадости у нас и так никто не пишет, хотя я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду.
— Я и сам не знаю, что имею в виду. Как можно не писать гадости, если не запрещают. Я представляю, что бы у нас началось, если бы отменили цензуру…
— И что бы началось?
— Много бы чего… Например, порнография, ну… еще… как его… пропаганда насилия и мужеложства по телевизору. Еще… в общем, я тебе расскажу, когда вспомню.
— А вы попробуйте отменить запрет на свободу слова!
— У нас нет никакого запрета. У нас есть свобода слова, только слово это должно быть чистым, честным и правильным.
— А кто определяет, какое правильное, а какое — нет?
— Партия. Кто ж еще определит?
— Похоже, больше никто. Только в Западной Германии нет вашей партии, поэтому я сама определю, какие слова правильные, а какие нет! — Хайдрун встала и пошла в президентский дворец, не оглядываясь на Панибратова.
Приближался Новый год. Остров готовился встретить праздник во всеоружии. Хайдрун, как всегда, требовала отмечать Рождество Христово, но Панибратов без труда отбил ее нападки.
— По какому календарю будем праздновать? — весело спросил он немку.
— По юлианскому, — отвечала та.
— Нет, — твердо говорил Панибратов, — этого я допустить не могу, сообразуясь с принципами демократии, которые ты рекламируешь.
— Почему?
— Я хочу праздновать по григорианскому. Почему твое слово должно быть весомее моего?
— Я — женщина!
— У нас равноправие! Предлагаю Рождество вообще не праздновать. Иначе получится несправедливо. По отношению к тебе, если будем праздновать по григорианскому календарю, и ко мне — если по юлианскому.
— Тогда давай отпразднуем дважды.
— Это будет несправедливо по отношению к Христу…
Мне почти не удается найти аргументов в спорах. Обидно, что мне в силу целого ряда объективных причин не удалось в свое время закончить университет марксизма-ленинизма. А ведь такая возможность была…
Я согласился с выходом газеты на немецком языке, хотя это против правил. Хайдрун утверждает, что на Западе никто, кроме редактора, не просматривает печатные издания перед выходом в свет. Я потребовал представить доказательства. Германка заявила, что не должна представлять мне доказательства, ибо, по ее словам, не она должна доказывать свою невиновность, а я обязан представить доказательства ее вины.
Чушь какая-то!
Но, уважая государственную границу (а газетенка издавалась на территории ФРГ) и достигнутые договоренности (имеется в виду юрисдикция), я сдался.
С другой стороны, я попросил ее перевести на русский текст нескольких статей. К моему изумлению, там не оказалось ничего крамольного — какая-то ерунда о Шнеерзоне, несколько фраз о пагубности социализма в моем исполнении, колкие замечания в мой адрес. Что еще можно ожидать от женщины, которая всю жизнь впитывала в себя злобные вопли буржуазной пропаганды и огульное охаивание светлых достижений советского народа?
Иногда мне кажется, что в ее размышлениях о демократии таятся рациональные зерна, но я гоню эти мысли, как контрреволюционные и чуждые единственно верному мировоззрению.
Хайдрун утверждает, что человек рождается свободным. Я соглашаюсь, ибо это не противоречит марксизму. Разумеется, человек рождается свободным, и с этим спорить глупо и нерационально. По-моему, об этом говорил еще Максим Горький, а великий писатель не может быть не прав.
Тогда Хайдрун вспоминает якобы правдивые истории из советской действительности (большинство из которых мне неизвестны, так как случились после моего отъезда на конференцию в Англию). Немка упоминает о Солженицыне, Буковском… Говорит, что инакомыслящие в СССР сидят в тюрьмах по обвинению в инакомыслии. Я поправил ее, ибо уверен, что у нас нет статей за инакомыслие, а есть — за антисоветскую агитацию и пропаганду, что трудно назвать этим приевшимся словом.
Каждый остался при своем мнении, хотя, кажется, в ее словах есть толика (небольшая) правды. Как честный человек, я просто обязан признать ее частичную правоту.
Тридцать первого декабря 199… года Панибратов проснулся затемно. Предстояло готовиться к Новому году, ибо Сергей решил устроить для себя и Хайдрун настоящий праздник с фейерверками, Дедом Морозом (Санта-Клаусом) и раздачей новогодних подарков.
Панибратов долго размышлял, что бы подарить надменной немке, и в конце концов решил преподнести ей свой дневник, ибо ничем другим Панибратов не смог бы порадовать Хайдрун, привыкшую к роскоши. Панибратов не без оснований полагал, что его записки представляют определенный интерес. И не только как научно-исторический документ, но и в качестве добротного беллетристического товара, который может быть продан западным издателям за кругленькую сумму.
Разумеется, Сергей снял копию и оставил ее себе, ибо советская историческая и географическая науки, по его мнению, имели право на первоочередность научного изучения и издания дневника.
Дневник представлял собой несколько книг Н. Островского «Как закалялась сталь», в которых между строк были сделаны аккуратненькие ровные записи. Первые несколько месяцев Панибратов писал шариковыми ручками, найденными на «Надежде», а затем, когда паста в них закончилась, использовал плакатные перья, которые обмакивал в насыщенный раствор хлорофилла, получаемый из листьев местных деревьев.
Еще Панибратов решил преподнести Хайдрун очаровательного белого котенка, который был, как нетрудно догадаться, прямым потомком Васьки и Мурки. Котенок терся носом о ноги хозяина и мурлыкал.
Шнеерзон в последние несколько дней не покидал Панибратова, сопровождая его и в прогулках по острову, и на плантациях, и на складах готовой продукции.
— Дер-р-рьмо собачье! — попугай вспомнил одну из первых фраз, произнесенных им по-русски. —
Сергею показалось, что бедная птица серьезно захворала, хотя никаких внешних признаков болезни у нее не наблюдалось.
В одиннадцать по местному времени праздничный стол в резиденции Первого секретаря обкома был накрыт с присущей Панибратову роскошью. Особой гордостью Сергея была бутылка ананасового вина пятнадцатилетней выдержки.
Остров постепенно переходит в руки котов (шутка). Их количество приближается к большим числам. Причем мои мурлыкающие друзья приобрели несколько нехарактерных для их породы признаков.
Во-первых, они перестали бояться воды и превратились в заядлых рыболовов. Забавно наблюдать, как несколько котов с утра бродят по берегу, время от времени кидаясь в воду за добычей.
Во-вторых, их шерсть стала заметно короче и жестче. Что указывает на рациональное зерно в учении Т.Д. Лысенко.
В-третьих, коты прекратили мяукать, перейдя на какой-то звериный рык.
В общем, в ЗаАССР выведен новый вид котов, который требовал достойного имени типа лошади Пржевальского. Коты являлись результатом кропотливой селекционной (пусть и случайной) работы, поэтому не могут оставаться безымянными.
Сначала я хотел назвать их котами Брежнева, но потом решил, что именем Генерального секретаря названо достаточно объектов неживой природы (города, шахты, пароходы). Тем более, что по утверждению немки партийное руководство страны поменялось. Поэтому коты по праву должны именоваться именем нового лидера СССР и отныне называться котами Горбачева.
Или кошками Горбачева.
Кроме того, в ознаменование революционных событий, происходящих на моей родине, я нарек козлов и козочек, обитающих на острове, козлами перестройки.
…В половине двенадцатого в резиденции Первого Секретаря обкома появилась Хайдрун. Ее встречал Дед Мороз в экзотическом наряде: борода из листьев папоротника, балахон из красных тряпочек и модная шляпка западной германки, украшенная перьями из оперения Шнеерзона.
На плече Деда Мороза сидел полусонный попугай, наряженный Снегурочкой.
— Ну ты даешь! — восхищенно прошептала немка.
— В лесу родилась елочка, — торжественно продекламировал Сергей, — в лесу она росла, зимой и летом стройная, зеленая была!.. А теперь, дорогие детки, громко сказать: «Здравствуй, Дедушка Мороз, борода из ваты, он подарки нам принес, гм-м, кто-то там горбатый».
— Здравствуй, Дедушка Мороз… — ошарашенно произнесла Хайдрун.
Панибратов извлек из мешка котенка и несколько томов знаменитого романа Н. Островского, в котором был заключен дневник островного отшельника.
— Не обессудь, дорогая гостюшка, — проговорил Сергей неестественным басом, — чем богаты, тем и рады! А потому принимай-ка подарочки… Это — дневник советского Робинзона Крузо под фамилией Панибратов, а это — красивый котенок горбачевской породы, единственный в своем роде. Очень ласковый и мурлыкает. Зовут его Мурлыкой. Но подарки получит только тот, кто споет нам веселую песенку.
— Какую песенку?
— Любую.
Хайдрун встала из-за стола и исполнила песню о Нибелунгах, мелодия которой являла чередование трех нот и могла свалить с ног кого угодно в связи с крайней степенью заунывности.
Панибратов как гостеприимный хозяин сделал вид, что ему очень понравился немецкий народный эпос, и он (Панибратов) предложил Хайдрун прочитать стихотворение.
— Вот тогда-то, милая девочка, — весело сказал Дедушка Мороз, — ты и получишь подарочек. А потом добрый Дедушка расскажет тебе стишок.
— Дер-р-рьмо… — начал было Шнеерзон, но, получив щелчок по носу, браво закончил: — Служу Советскому Союзу! Вся власть Советам! Гип-гип-ура!!!
Немка дисциплинированно рассказала длинное стихотворение и получила вожделенный подарок.
— О-о-о! Какая прелесть, — прощебетала Хайдрун, прижав к себе тепленький комочек, — никогда не видела таких красивых… В имении отца их не меньше полусотни…
Панибратов тем временем принял позу памятника В. Маяковскому и хотел прочитать немке «Прозаседавшиеся», но в последнее мгновение передумал и с чувством продекламировал:
Я помню чудное мгновенье,
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты!
Немка удивленно подняла глаза на Панибратова… и покраснела.
— А теперь и я хочу сделать тебе подарок! — произнесла Хайдрун, поборов минутную слабость. — Пожалуйста, выйди. Зайдешь через пять минут. Тебя ожидает новогодний сюрприз.
Панибратов снял карнавальный наряд и, оставшись в спортивном костюме, вышел из резиденции.
Вернувшись, он увидел Деда Мороза (о том, что это не Змей Горыныч, можно было догадаться по красному халату и бороде из лоскутов простыни), который держал в руках мешок.
— Гутен абенд, — сказал Дед Мороз, — к тебе пришел немецкий Санта Клаус. Принес подарки послушным мальчикам.
Панибратов уселся у входа, и ему вспомнилось детство, когда бабушкины друзья слушали рассказы Сергея о международном положении. Гости задавали вопросы, а в финале награждали оратора жидкими аплодисментами и конфетами «А, ну-ка, отними» и «Мишка на севере». При воспоминаниях о кондитерских изделиях у Панибратова потекли слюнки. Сергей украдкой вытер губы рукавом куртки и захлопал в ладоши.
— Браво, — сказал он. — Бис!
В это время немецкий Санта Клаус скинул с себя красный халат, сорвал бороду и остался в роскошном вечернем платье, белых перчатках и туфлях на высоком каблуке.
— Вот это да! — прошептал Панибратов. — Всякую красоту в жизни видывал, но чтобы так — впервые…
— Ну как я тебе? — подмигнула Панибратову западная германка. — Нравлюсь?
Сергей судорожно сглотнул слюну и почувствовал некое специфическое волнение.
— Нравишься? Да не то что нравишься… Просто нет слов…
— Тогда пригласи меня танцевать.
— Я не умею, — сказал Панибратов и горько сплюнул.
Я не хотел возвращаться к теме наших взаимоотношений с Хайдрун. Но, видно, придется… Потому что, не упомянув о них, я оставлю глубокоуважаемого читателя и пытливого исследователя в неведении относительно мотивов иных поступков.
На встрече Нового года я прочитал ей стихотворение из творческого наследия Пушкина, хотя хотел — из Маяковского. Почему так произошло? Сначала я боялся ответить на этот вопрос, но потом решил, что необходимо (для плодотворного анализа собственного психического состояния) признать — я стал глядеть на немку другими глазами. Глазами мужчины-самца, который возжелал смотреть на женщину, как на объект секса, а не товарища по несчастью (хотя мне это и неприятно).
Тенденция углубилась после того, как Хайдрун продемонстрировала вечерний наряд. Хотя она и утверждает, что и раньше надевала вечернее платье, я до встречи Нового года не обращал внимание на ее миллионерский гардероб.
И как ей удалось сохранить его в суровом климате? Не представляю, ибо все мои вещи под дождями и солнцем превратились в тряпки. К счастью, в моем распоряжении оказались вещи Руди (дай Бог ему здоровья или да будет ему земля пухом — в зависимости от обстоятельств).
Впрочем, это не касается сегодняшней темы моего отношения к Хайдрун. Она надела на себя вечернее платье, и я неожиданно пригласил ее — куда бы вы думали?! — в театр. Я совершенно забыл о своих политических пристрастиях, потому что если бы вспомнил, то сообразил, что в театре уже несколько лет идет одна и та же пьеса, на которую не то что знакомую девушку, Бабу-Ягу стыдно приглашать.
Видимо, ожили забытые стереотипы цивилизованной жизни. Хотя и на материке я не очень-то приглашал барышень в театр.
И тогда, извинившись, я рассказал Хайдрун о своей жизни до экспедиции в Англию, с которой начались мои несчастья.
Выложил ей все о своей жизни — от рождения до экспедиции в Британию. Не казенным языком, как раньше, а самым что ни на есть человеческим — с переживаниями и страданиями.
Третья бутылка с посланием Хайдрун попала в сети «северокорейского траулера «Великий вождь Ким Ир Сен». Старший помощник, вытащив бутылку из сетей, хотел выбросить ее в море, но, увидев внутри бумажку, отнес капитану, окончившему Университет дружбы народов им. Лумумбы.
— Это на немецком языке, — сказал капитан, — языке Гете и Шиллера.
— Так прочитайте быстрей, — попросил любопытный помощник, — может, это указание, как найти клад.
— Не думаю, что записки о кладах писались на немецком языке…
— Читайте, читайте…
«Дорогой папочка! — начал капитан, — надеюсь, мои предыдущие письма ты получил. У меня все в порядке. Я не нуждаюсь и узнала много нового. Например, о новом виде котов, которые обожают купаться и ловить рыбу. Еще я, кажется, поняла психологию человека, который считает коммунизм самым справедливым обществом. Он полагает, что все равны (против чего я не возражаю), а потому должны пользоваться равными правами (против чего я тоже не возражаю). Но из приведенных тезисов он делает вывод, что и следует все блага делить между всеми — и колбасу, и брильянты, и книги, и картины, и телевизоры, и яхты — в абсолютно равных пропорциях!..
В общем, мой русский друг, будь он немцем, давно кончил бы свои дни в тюрьме, как активный член «Красной Армии».
Впрочем, Сергей в последнее время стал оттаивать от коммунистического мороза. Это выражается в изменении его отношения ко мне. Если раньше он не интересовался мной как женщиной, то теперь (правда редко) вздыхает, ведет со мной откровенные беседы при луне и, по-моему, хочет меня поцеловать. Я стала замечать, что, когда русский начинает говорить о своем нелегком детстве и томно вздыхать, его перестают занимать политические проблемы. Однажды я в самый лирический момент попросила его рассказать мне о какой-нибудь работе В.И. Ленина. Панибратов посмотрел на меня, как на идиотку, и, кажется, обиделся.
Я возмужала и поумнела. Очень скучаю. Понимаю, что ты пытаешься меня выручить, но у тебя ничего не получается.
Трудно обходиться без телефона, телевизора, ванной комнаты, автомобиля. Хотя, собственно, ездить тут некуда.
Забыла тебе сказать — мне подарено полострова, которые теперь являются территорией Германии. Называется эта территория страной имени Сергея Кирова (это какой-то русский народный герой). Еще я прекрасно стала говорить по-русски.
Передай привет всем родственникам и знакомым. Надеюсь, ты все-таки сумеешь вызволить меня с этого проклятого острова, несмотря на то, что русский считает одну из его половин частью моей родины.
Целую, твоя Хайдрун.
— Ерунда какая-то, — пожал плечами северокорейский капитан. — Буржуи водку пьют и извращаются, как хотят. Товарищ Ли, прошу никому не рассказывать о нашей находке. Это — в обоюдных интересах, ибо записка может быть гнусной провокацией продажных спецслужб Южной Кореи или Соединенных Штатов, врагов социализма на Корейском полуострове.
Он вложил записку обратно в бутылку, подбросил ее на руке и зашвырнул далеко в море.
— Нам нельзя отвлекаться, — строго сказал капитан своему помощнику, — нас ждет великая страна, родина великого кормчего!
С каждым днем я все больше попадаю под влияние Хайдрун. Пытаюсь разобраться, с чем это связано. Может, она аргументирует свои доводы весомее, чем я, или тут имеют место некоторые личные мотивы, о которых мне и думать не хочется. Главное, ни в коем случае не следует перемешивать личную жизнь с общественно-политическими взглядами, хотя, как выяснилось, это не так просто, как кажется на первый взгляд.
И все-таки в моем сознании происходят едва уловимые перемены, которых я опасаюсь. Раньше я полагал, что мои взгляды верны на все сто и не подлежат ревизии, ибо мне не хотелось прослыть ревизионистом, а также отзовистом и ликвидатором.
С некоторых пор мне понятна позиция немки, заявляющей, что труд должен оплачиваться в соответствии с затраченным временем, квалификацией и спросом. Она приводит в пример двух строителей. Один работает быстро и качественно, другой — медленно и неустойчиво — его строения рушатся через пять минут после заселения.
Хайдрун утверждает, что первый (у кого ничего не рушится) должен получать значительно больше, чем тот, чьи дома заваливаются.
Мои аргументы просты и понятны: желудки, семьи и потребности в удобствах одинаковы (должны быть одинаковы!) и у первого и у второго строителя. Грубо говоря, и первый и второй хотят есть, пить, иметь семьи и отдыхать достойно, поправляя здоровье. И первый и второй не нарушают законов, работают одинаковое количество времени и болеют одними и теми же болезнями.
Отсюда следует, что государство должно одинаково заботиться и о первом, и о втором. И еще о третьем, четвертом, пятом, шестом… Иначе найдутся обиженные граждане, и революция неизбежна.
Хайдрун ответила, что если одинаково платить и хорошим работникам, и плохим, то хорошие работники перестанут работать хорошо, ибо работать хорошо тяжелее, чем плохо. А стоит ли стараться, когда, потратив больше сил, нервов и здоровья, ты получишь столько же, сколько тот, кто сэкономил.
Я возразил, что плохо работать неэтично, а разница в качестве труда зависит не от желания, а от возможностей. И неужели виноват тот, кого природа не наделила способностями. Он бьется, скажем, над деталью, но делает ее, несмотря на старания, хуже, чем другой, у которого эта деталь выходит быстрее и красивее. Справедливое общество должно относиться одинаково ко всем, ибо наш девиз: от каждого по способностям, каждому — по потребностям.
Хайдрун сказала, что не станет здоровый человек работать бесплатно, ибо он стремится к лучшей жизни! В противном случае он не может называться здоровым человеком и требует врачебной помощи. Ибо работать бесплатно — идиотизм, и только дегенерат не хочет получать вознаграждение за свой труд.
— Кто не хочет работать, заслуживает всяческого порицания. Труд не должен осуществляться ради чечевичной похлебки, ибо бескорыстие есть величайшая добродетель. Не можешь — научим, не хочешь — заставим.
— Но это получится не современное общество, а рабовладельческий строй, как в Древнем Риме. Там рабы трудились за корочку хлеба и за страх, что их скормят кровожадным хищникам, если они перестанут трудиться… на благо неизвестно чего.
Мне стало обидно, что германка обзывает меня рабовладельцем. Какой я рабовладелец, коли большую (и лучшую) часть своей жизни провел в самом развитом в мире государстве, где царит общественно-политическая формация типа «коммунизм».
С другой стороны, что это за система, которая действует на членов общества принуждением, вплоть до расстрела? Она лишает жизни своих членов, пусть даже лентяеев и лодырей, но имеющих душу и боящихся смерти, как я, как Хайдрун, как любой другой человек. А какой уж тут гуманизм, если убивают граждан, не совершивших никакого преступления.
Что-то тут не так; какая-то неувязка в моих рассуждениях. Надо будет на досуге разобраться…
Панибратов брел по берегу океана и думал о взаимоотношениях мужчины и женщины. Он несколько месяцев стремился признаться в любви германке, но не мог сообразить, как это сделать без ущерба для собственного достоинства.
К настоящему времени было перепробовано несколько способов, но все они оканчивались пшиком. Поэтическое наследие русских классиков Хайдрун воспринимала только как поэзию, а иносказь Панибратова не нашла дорогу сквозь расчетливый и конкретный ум девушки.
На этот раз Панибратов разработал новый и, как ему казалось, беспроигрышный план объяснения в любви.
Сергей хотел завести с немкой беседу об институте семьи в буржуазных государствах и дать сравнительную характеристику капиталистического и социалистического браков. Панибратов надеялся поведать Хайдрун о том, как женятся в странах народной демократии: как делают предложение, знакомятся с родителями, гуляют на настоящих комсомольских свадьбах.
(Панибратову вспомнилась реплика одного из гостей на собственном бракосочетании: «Странная у тебя, Серега, свадьба, — усмехнулся гость, — уже три часа водку жрем, а никого до сих пор не зарезали…», но рассказывать об этом Панибратов не собирался).
Потом немка расскажет, как женятся в Западной Германии, они решат, где обряды красивее, и Серега сделает ей предложение. Сначала его смущало наличие в СССР жены Натальи, но потом Панибратов успокоил себя тем, что, по всем советским законам, его уже наверняка официально признали умершим. В связи с чем его бывшая благоверная наверняка вышла замуж за какого-нибудь благородного рыцаря.
«Дай Бог ей счастья, — подумал Панибратов, — пусть давит прыщи какому-нибудь другому бедолаге, дай Бог и ему счастья и всяческого благополучия».
…На следующее утро Сергей принес в резиденцию Хайдрун круг козьего сыра и две бутылки вина.
— Вставай, труба зовет, — прокричал Сергей, подходя к дому, — ту-ту-ту, ту-ту-ту!!!
Панибратов услышал бормотание и вошел внутрь.
— Извини, Хайдрун, — сказал он, — но сегодня исполняется сто лет со дня рождения моей бабушки Елены Георгиевны. Она работала бухгалтером на обувной фабрике и очень меня любила… Хотела, чтобы я стал Генеральным секретарем ЦК КПСС.
— А нельзя было отпраздновать юбилей твоей бабушки часа на три-четыре позже? — потянулась немка. — Думаю, старушенция вряд ли бы обиделась.
— Можно, конечно, — улыбнулся Панибратов, — только бабулька любила рано вставать, и потому я разбудил тебя пораньше именно в ее честь.
— Если ты настаиваешь, — немка уселась на кровати, — я готова пойти навстречу тебе и твоей бабушке. Устроим демонстрацию трудящихся…
— У тебя странный юмор, — сказал Панибратов, — зачем демонстрация? Посидим, выпьем, закусим, помянем бабушку. Может, ты научишь меня танцевать. А потом устроим…
— …университет марксизма-ленинизма?..
— Ни в коем случае! Мы устроим прогулку под луной. Я возьму тебе под руку, мы пойдем по берегу…
— …и ты мне расскажешь о преимуществах социализма, — немка бодро встала на ноги. — Шучу. Дай мне умыться и привести себя в порядок. Приходи через полчаса, и мы решим, что следует сделать в ознаменование столетия любимой бабушки…
Панибратов отправился домой, взял копию дневника, чтобы записать о своих переживаниях, но, к удивлению, на бумаге появились слова, которые привели его в ужас. Но Сергей не вырвал крамольные страницы, хотя они никак не укладывались в общую канву и не имели шансов быть изданными на родине.
Потом он кликнул Шнеерзона, чтобы пополнить лексикон попугая новыми словами и выражениями.
Меньше чем за час он обучил попугая четверостишью из стихотворения А.С. Пушкина.
Шнеерзон ругался, бил крыльями, но в конце концов выдал:
Я помню чудное мгновенье,
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.
Потом он чинно произнес «Вся власть Советам…» и обиженно улетел, послав с высоты на дом Панибратову огромную белесую блямбу.
Панибратов заметил, что впервые ему не доставил удовольствие произнесенный вслух советский лозунг.
Впору бить в колокола. В моих мозгах произошло замыкание — мне надоело считать себя коммунистом. Мне осточертело писать, говорить и думать казенными фразами, вбитыми в меня преподавателями. Мне остохренело советоваться с Илъичем. Тем более что советоваться с ним тяжело, ибо он давным-давно в могиле… то есть почти.
Лежит в Мавзолее, радует глаз пролетария, прогрессивного крестьянина и трудового интеллигента.
Хайдрун открыла мне глаза на настоящую жизнь, когда все имеют равные права и возможность говорить, о чем думают. Я всю жизнь старался не замечать безобразия, творящиеся в СССР. Полагал, что имеют место недоразумения, которые случаются ввиду объективных причин, как-то: происков врагов социализма, отвратительных погодных условий, плохой воспитательной работы…
Но теперь я понял, что мелкие недоразумения составляют то единое, что называется жизнью советского человека. Я мог бы привести массу примеров (питание, жилье, карьера, культурные ценности, религия
Психика вашего покорного слуги заморожена до нуля и не способна адекватно воспринимать события, имеющие место в мире и внутри державы. Мне трудно воспринимать что бы то ни было в отрыве от «объективных предпосылок», «исторических необходимостей» и «закономерностей развития общества»!
Когда-то надо было признать, что все написанное в дневник — конъюнктурная ложь. Ложь не в действиях, а в мыслях, что еще хуже! Я лгал, надеясь опубликовать эту галиматью в каком-нибудь комсомольском издании и занять вакантное место Павки Корчагина в русской советской мифологии. И когда писал, что хочу быть на кого-то там похожим, и когда говорил, что горжусь, что родился в СССР. С другой стороны, игра в строительство социализма на отдельно взятом острове помогла мне скоротать время и не свихнуться. Я хотел найти себе занятие, чтобы меньше думать, и это мне с блеском удалось.
Самое смешное, что я убедил себя в истинности своих коммунистических игр. Но это, как мне кажется, спасло меня от бесцельных мудрствований и сохранило остатки интеллекта…
Тем не менее я был циничен и готов нести наказание, вплоть до утопления дневника в океане.
Мы весело отметили столетний юбилей моей замечательной бабушки. Собственно, никакого столетия и в помине не было, я его придумал, чтобы лишний раз пообщаться с Хайдрун в непринужденной обстановке и, может, сказать ей, что я к ней неравнодушен.
Я впервые подарил ей цветы и просто обалдел от ее реакции. Она спросила, почему ей дарят букет в день рождения чужой для нее бабушки и попросила поздравить ее с днем рождения «железного» канцлера, который, как она указывала, был ее родственником.
После некоторых раздумий я признался, что придумал юбилей, чтобы пообщаться с ней в дружеской, неформальной обстановке. Немка посмотрела на меня удивленными глазами, засмеялась и… поцеловала.
Я растерялся, ибо подготовка к признаниям стерла из памяти все тридцать три буквы русского алфавита, и я молчал, как идиот. Мычал и размахивал руками.
— Ты что, язык проглотил, — засмеялась Хайдрун, — скажи что-нибудь…
— А что? — я наконец обрел дар речи. — Ты скажи мне, что я должен сказать. Тогда и скажу…
— Расскажи стихотворение.
— Какое?
— Любое. На твой вкус…
— Я волком бы выгрыз бюрократизм, — начал было я, — к мандатам почтенья нет!.. — но тут же осекся. — Извини… Давай лучше выпьем за тебя. Просто так — без дополнительных причин.
— А как же бабушка?
— Царствие ей Небесное. Мы ее в другой раз помянем.
Я разлил по стаканам вино.
— Я давно хотел сказать тебе, Хайдрун, — начал я торжественно, подняв в руке золотистый напиток, — что все время, пока ты находишься на острове, я был полным кретином. Идиотом и дураком. Дураком и имбецилом…
— Хороший тост…
— Пожалуйста, не сбивай меня… Дело в том, дорогая Хайдрун, что я… я давно хотел сказать… Тьфу, черт! Короче говоря, я хотел тебе сказать, что я уже давно…
— Как давно?
— Точно сказать не могу. Может, год, может, полгода, а может и два года… В общем… Кстати, о чем я говорил?
—- Что волком бы выгрыз бюрократизм…
— Я не то хотел сказать! В общем… Ага, вспомнил… Я хотел, предложить тост… Я предлагаю выпить за тебя, самую красивую женщину на острове.
— Благодарю, — наклонила голову Хайдрун. — Слава Богу, ты обратил на меня внимание.
В это время мне на плечо уселся попугай. Из профилактических соображений я щелкнул его по носу, и подлая птица промолчала, хотя, кажется, хотела сказать какую-то пакость типа «Гитлер капут!» или «Хэндэ хох!»
— Извини, Хайдрун, — сказал я. — Я просто хотел сказать, что ты мне нравишься.
— Как товарищ по партии?
— Гори она огнем, эта партия! Ты мне нравишься как женщина.
— Спасибо!
Хайдрун встала и залпом выпила вино.
— Никогда не думала, что ты способен на подобный подвиг, — усаживаясь, проговорила она. — Я считала, что ты никогда не выступишь в разговоре с мужских позиций, а только — с партийных… А теперь давай-ка потанцуем. Я тебя научу…
— Я бы с удовольствием. Только у нас нет никакой музыки.
— А ты что-нибудь потихоньку напевай… Только, пожалуйста, не «Интернационал» и не гимн Советского Союза. Под них нам трудно будет попасть в такт.
— Я, право, не знаю… Мне все забылось. Вся эстрада у нас какая-то однобокая… Что-то там про БАМ, про последнюю электричку, про солнечный круг, небо вокруг… Лучше ты спой.
Немка пожала плечами, подошла ко мне и под какой-то незамысловатый мотивчик мы стали топтаться вокруг стола. Это занятие не доставило удовольствия, ибо, насколько я помнил, во время танца следует развлекать барышень интеллектуальными беседами о Шопенгауэре, Достоевском или, на худой конец, экзистенциализме. Но как можно что-то рассказывать партнерше, если она в это время самозабвенно руладирует на заграничном языке?
Панибратов вернулся домой с рассветом. Он завалился на кровать и долго не мог заснуть, вспоминая прошедший вечер.
Он представлял себе, как окончательно объяснится с Хайдрун, и эта мысль казалась реальной, ибо первый шаг был сделан — она, хотя и с оговорками, признала в нем мужчину. Она танцевала с ним и, кажется, отнеслась благосклонно к его неуклюжим ухаживаниям. Немка ни разу не дала ему по физиономии и не устроила скандал, когда Панибратов положил руку ей на талию и даже чуть-чуть ниже. Она внимательно слушала его сбивчивый рассказ о том, как он потерял девственность, и пыталась понять его трепетную душу!..
Засыпая, Панибратов представлял, как он сделает немке предложение, и они, держась за руки, пойдут к достижению вечных идеалов. Заведут совместное хозяйство в каком-нибудь уютном райцентре средней руки. Начнут разводить живность, начиная домашней птицей (гуси, утки, петухи) и заканчивая крупным рогатым скотом (коровы, быки). Засадят приусадебный участок полезной для человека травой, чтобы иметь витамины с грядки.
Еще у них найдут приют несколько кошек и собак.
«Было бы здорово, — подумал Панибратов, — чтобы это были потомки Васьки и Мурки».
Панибратову представлялось, что вечером, после напряженного трудового дня (прополка, починка доильного аппарата, заготовка кормов) они с женой (разумеется, не с Натальей, а с Хайдрун) будут пить чай на свежем воздухе, вспоминать годы, проведенные на острове и строить планы на будущее.
Сергею казалось, что стоит перебороть застенчивость, и все задуманное сбудется, а ему не придется всю жизнь жалеть, что не сумел подойти и сказать те единственные слова, которые определят судьбу… И т. д.
Панибратову приснилось, что он — монтажник-высотник и находится на головокружительной высоте. Неожиданно лопнул страховочный трос, и его несет вниз с космическим ускорением, навстречу гибели.
Головой об асфальт! Бабах!!!
«Ту-104 самый быстрый самолет…»
Сергей пытается уцепиться за высоковольный провод, но срывается, но, к вящему удивлению, не падает, а летит, подобно райской птице, под облаками. Недалеко от Создателя…
— Я лечу! — громко поет Панибратов. — Я — птичка божия! Не знаю ни заботы, ни труда…
Панибратов проснулся в прекрасном настроении. Так здорово он себя не чувствовал с того дня, как впервые ступил на остров.
Утром Сергей пошел собирать цветы. Никогда раньше он этого не делал, и это занятие вызвало у него затруднения. Тем не менее Панибратов достойно справился с задачей, и через два часа держал в руках громадный и очень красивый букет, составленный из тропических цветов и листьев.
С этим лесным великолепием он отправился к немке.
— Мне все ясно, — сказала Хайдрун, завидя Панибратова, — ты решил меня немедленно уморить своими ранними побудками. А букет собрал, чтобы возложить на мою могилу…
— Нет, — твердо сказал Панибратов. — Я пришел не для того, чтобы тебя уморить… Я пришел просить твоей руки…
Знаменательное событие, свершилось. Я пригласил Хайдрун в спутницы жизни. Сделал это без всяких экивоков, намеков и пошлостей. Подошел и потребовал, чтобы она вышла за меня замуж.
Она согласилась!!!
Оказывается, Хайдрун этого ждала! И даже — кто бы мог подумать! — обрадовалась. Моя невеста сказала, что сейчас для нее удивительно и странно, что она могла общаться с таким кислым фруктом, как Рудольф. Оказывается, Руди был партнером ее отца по бизнесу и слыл одним из самых обеспеченных плейбоев Европы. Еще она заявила, что мы, — если нас, конечно вытащат с этого проклятого острова, — будем жить в Западной Германии. Она считает, что с моими энергией и энтузиазмом я запросто смогу стать там самым богатым человеком и мне позавидует даже ее надменный папашка-эксплуататор.
На первых порах нам помогут ее родственники. Но только — на первых порах. Потом я им покажу, где раки зимуют!
Я хотел возразить, но потом подумал: а почему нет?!
В последнее время я стал ярым антикоммунистом и меня ничто не держало на моей родине, где царило насилие над свободой. Где, как я теперь понимал, не было ни свободы совести, ни свободы слова, ни свободы уличных демонстраций.
Диаметрально изменив свои установки, я подумывал над тем, чтобы, вернувшись в СССР, организовать подпольную организацию, которая ставила бы своей целью свержение коммунизма. Устраивала бы террористические акты, направленные против партработников и членов их семей, ибо это они виноваты в том, что народ живет в отвратительных условиях — стоит в очередях, оплакивает родственников, пропавших в сталинских лагерях, не имеет возможности знакомиться с лучшими образцами мировой литературы, искусства и архитектуры…
С другой стороны, где-то в глубинах подсознания мелькала подленькая мысль — а может быть, изменение моих воззрений формировалось не под влиянием логических размышлений, а из-за влюбленности в Хайдрун?.. И, влюбись я в какую-нибудь мусульманку, не орал бы утром магометанские молитвы?
Впрочем, я отвлекся. Итак, я получил согласие Хайдрун на бракосочетание, которое состоится 9 октября 199… года в здании бывшего обкома бывшей ЗаАССР. Специальным революционным декретом на острове запрещена деятельность коммунистических и рабочих партий, действующих на основе марксистско-ленинского учения, именуемого отныне бредом сивой кобылы. Ликвидирована также ЗаАССР, а на ее месте образована Николаевская, губерния, получившая имя последнего российского императора, безвинно убиенного большевиками.
А на месте, красных штанов Бурова отныне полощется на ветру бело-лазорево-алый стяг, любовно сшитый Хайдрун…
Итак, я получил согласие Хайдрун и собираюсь отметить свадьбу так, чтобы надолго ее запомнить и рассказывать о ней детям и внукам.
Мне подумалось, что случится, если нас не найдут и не снимут с острова.
Во-первых, мы разведем кучу детей, которые, в свою очередь заведут кучу внуков, которые заведут кучу правнуков, которые… и так далее. И всю эту ораву надо будет кормить и поить, а для этого надо работать.
Мы должны будем дать им образование, и чему-то научить, ибо если этого не сделать, через поколение-другое на острове будут бегать бесхвостые обезьяны, подтверждающие теорию Чарльза Дарвина от противного.
Во-вторых, нам придется заниматься организацией культуры, или, как говорит Хайдрун, шоу-бизнеса. Правда, у меня есть театр, но его репертуар надо срочно менять.
Маразм под названием «Ходоки у Ильича» снят с репертуара, и теперь я пишу пьесу «Крах коммунизма», где Шнеерзон в роли белого офицера громко кричит: «Крах босякам!».
Я (краснопузый бандит) стреляю в него из палки черного цвета, Шнеерзон хлопает крыльями и каркает: «С тр-р-реляй, гад! Всех не пер-р-рестр-р-реляешъ!».
Уже прошло несколько удачных репетиций, и я был бы доволен игрой актеров, если бы подлый попугай всегда правильно произносил текст.
Впрочем, существуют и другие мероприятия, которыми придется заниматься, чтобы занять досуг наших предполагаемых потомков.
Хотя, надеюсь, до этого не дойдет и в одно прекрасное утро (я убежден, что это случится именно утром) нас снимут с острова.
Обряд бракосочетания отличался пышностью и торжественностью, которых не знала Николаевская губерния (как, впрочем, и ЗаАССР).
Полсотни (!) коз были так плотно украшены цветами, что в иных с большим трудом угадывались силуэты млекопитающих. Чтобы они не разбежались, Панибратов тщательно связал их между собой, после чего стадо стало напоминать огромное колышущееся море, отливающее всеми цветами радуги и благоухающее до обморока.
Козы блеяли как ненормальные, создавая бракосочетанию шумовой фон. В конце концов сердце жениха не выдержало, и животные были с миром отпущены.
Из приглашенных выделялся своим одеянием зловредный Шнеерзон, на которого брачующиеся напялили специально сшитый костюм. Лишенный возможности маневрировать (крылья сковывали одежды), попугай издавал нечленораздельные звуки, совершенно позабыв, чему его учил Панибратов.
Принятие таинства намечалось на вечер на полянке перед резиденцией.
Сергей был наряжен в белый костюм, принадлежавший Рудольфу. В свое время Хайдрун удалось уберечь его от Панибратова, который пытался использовать его в театральных постановках (по логике Сергея, белый офицер должен быть обязательно в белом костюме).
Хайдрун оделась в белое вечернее платье и красивую фиолетовую шляпку.
Венчание было решено осуществить по христианскому обычаю, которого ни жених, ни невеста толком не знали…
Взяв за руку немку, Панибратов прошествовал к алтарю, которым служила чудом уцелевшая прикроватная тумба с германской яхты.
Отпустив немку, Сергей сделал два шага вперед и повернулся спиной к тумбе.
— Согласна ли ты, Хайдрун Шварцман, выйти замуж на Сергея Сергееевича Панибратова? — басовито произнес он.
— Согласна, — опустила голову немка.
— Согласен ли ты, Сергей Сергеевич Панибратов, взять в жены Хайдрун Шварцман? — вопросил служитель культа и чуть поперхнулся.
Тут же вернувшись на исходную позицию, Панибратов склонил голову и тихо сказал:
— Согласен.
В это время раздался знаменитый марш Мендельсона (исполненный дуэтом молодых) и мероприятие вступило в заключительную фазу.
Жених и невеста, как и положено на приличных свадьбах, обменялись кольцами, которые Хайдрун никогда раньше не снимала и которые были подарены ей бабушкой в день окончания лицея. Кольца были украшены крупными брильянтами.
Впрочем, это не смутило нашего героя, и он с чувством глубокого удовлетворения почувствовал на безымянном пальце вожделенный символ.
После обмена кольцами Панибратов вернулся на место священника и назидательно произнес:
— Отныне объявляю вас мужем и женой. Аминь… — Сергей побрызгал на немку из ведра, — а теперь целуйтесь…
И в это время молодые услышали, что из кустов позади резиденции явственно раздался человеческий стон…
Молодая тут же упала в обморок. Молодой сумел взять себя в руки.
Он вылил остатки из ведра на молодую жену. Та безумными глазами посмотрела на Панибратова.
Тот удивленно пожал плечами.
— Ни хрена не понимаю, — сказал он. — Сейчас разберемся…
У резиденции Панибратов обнаружил двух советских моряков. На их бескозырках Сергей увидел надпись «Александр II». Панибратов решил, что сходит с ума, ибо помнил, что русские цари были убийцами.
Алкоголем от моряков не пахло, видимых повреждений на них не было. Они крепко спали.
— Кто это? — прошептала Хайдрун.
— Это советские моряки, — неуверенно произнес Сергей, — только почему они…
Он принялся расталкивать матросов.
Первым очнулся плосколицый невысокий шатен.
— А-а, что? — пробурчал он. — Где? Кто? Кого?
— Ты кто?
— Я матрос. Моя фамилия Иванов с «Александра».
— А почему «Александр»? Какой такой «Александр»?! Это — царь?! Убийца стариков и детей?
— Ты что, с Луны свалился? Какой же он убийца? В это время пришел в себя второй матрос — длинноногий тонкокостый азиат.
— Выпить есть, начальник? — прохрипел он.
— Подождите, ребята, будет вам и выпить и закусить… Объясните только, что происходит.
— Что объяснять? — потянулся азиат.
— Ну, например, об Александре II…
— Был такой царь… После первого, перед третьим…
— Почему его именем корабль нарекли?
— Ты давно в России не был?
— Очень.
— Понятно, — протянул плосколицый, — эмигрант, значит… И газет небось не читаешь.
— Не читаю, рассказывай…
— Да все в порядке, начальник, — сказал азиат, — в смысле, о’кей! В 1991 году скинули коммуняк, и с тех пор называют что хотят как хотят…
— Ты шутишь? — побледнел Панибратов. — Может, ты агент КГБ? Так я ничего против Советской власти не имею… Вся власть Советам!
— За такие слова можно схлопотать, — скривился азиат. — Нет твоего КГБ, разогнали контору.
— Не может быть, — выдохнул Сергей.
— Еще как может, — усмехнулся Иванов. — Но коммунисты остались. Митингуют, требуют отменить итоги антинародной приватизации…
— Чего?
— Это вопрос не для дураков. Все дело в политике…
— Мне сказали, теперь в СССР — Горбачев, — сказал Панибратов. — Это правда?
— Была правда, — продолжал усмехаться Иванов, — да вся вышла. Скинули Горбача. Нынче у нас Борька. Уже больше пяти лет. Кстати, и СССРа давно нет. Теперь СНГ… Содружество независимых государств…
— Это какой такой Борька? Что-то я не помню никакого Борьку… — почесал затылок Панибратов.
— Ельцин фамилия, — уточнил азиат, доставая длинную коричневую сигарету. — Он теперь президент…
— А что там с Германией? — спросила Хайдрун.
— Там все в порядке. Что с ней станется?
— Объединилась?
— С кем?
— Сама с собой.
— Не знаю. Кажется… Вы хотели вином угостить…
— Ладно, ребята, пошли…
Матросы поднялись и вслед за Сергееем вошли в резиденцию, где были накрыты столы к свадьбе.
— Ого! — прищелкнул пальцами матрос Иванов, — красотища! У вас праздник?
— Свадьба! — улыбнулся Панибратов. — Прошу к столу…
Когда гости расселись за столом, Панибратов наполнил рюмки и произнес:
— Ребята, я рад приветствовать в вашем лице первых русских людей за последние пятнадцать…
— Хозяин, подожди, — крякнул азиат, — при чем тут мы? Это ведь твоя свадьба… Давай за нее и выпьем. Кстати, горькая какая-то наливка…
— Горько! — что было сил завопил матрос Иванов.
— Гор-р-рько, — подхватил невесть откуда взявшийся Шнеерзон.
Хайдрун было испугалась, но Панибратов сгреб ее в охапку и крепко поцеловал.
— Вот теперь-то мы и выпьем, — сказал азиат, — а то за нас решили пить в собственную свадьбу… Так не делается, начальник.
Хозяева и гости выпили стоя, а усевшись, принялись с удовольствием закусывать.
— Классная птичка, — тщательно разжевывая пищу, сказал азиат. — Вообще-то вы многого не знаете. Такие произошли перемены… Вот, например, мой папик при коммунистах шоферил у шишки, я — полдетства в колониях провел, а сейчас отец купил футбольную команду, я — студент четвертого курса истфака МГУ. Шишка, которую папик возил, теперь у него коммерческим агентом…
— А что ты в армии делаешь, студент? — удивленно хмыкнул Иванов. — Будь у меня такой батяня, так бы тут меня и видели.
— Так у него бизнес не в России, а в Узбекистане. Он меня в Москву учиться послал, а я сдуру гражданство русское принял. Меня и загребли. Даже ничего не успел сообщить… Кстати, куда мы попали-то?
— На необитаемый остров.
— Это хорошо.
— Чего ж хорошего?
— Как чего? — ухмыльнулся Иванов, — Матрос спит, служба идет! Тем более на необитаемом острове.
Панибратов наполнил рюмки.
— Как вы тут оказались? — спросил он, когда компания опорожнила посуду.
— Банальная история, начальник, — вздохнул азиат. — мы проходили службу на небольшом тральщике «Александр II», приписанном к Северному флоту. Все бы ничего, но наше судно захватили коммунисты и двинули на Кубу. Они предъявили правительству политический ультиматум. Требуют послать в отставку президента и правительство, отменить итоги приватизации, расстрелять Чубайса, Лифшица и Уринсона, объявить войну агрессивному блоку НАТО, объединиться с Белоруссией, Украиной и Ираком… Если их требования не будут удовлетворены, террористы сказали, что взорвут себя вместе с судном или навсегда останутся ну Кубе.
— Вы не шутите? — вытаращил глаза Панибратов. — Зачем им это? Они действительно собираются с НАТО воевать?! И кого-то расстреливать?!
— Ни в коем случае! Просто теперь в моду вошел политический терроризм, — махнул рукой азиат, — ничего особенного… Нынче, если кто заложников не возьмет и чего-нибудь не потребует от президента Ельцина и премьера Черномырдина — перестает себя уважать и стремится сделать харакири. То автобус негодяи угонят, то самолет, то паровоз с вагонами… Так что зря вы переполошились… Нас они высадили на первом попавшемся острове. Не мы — первые, не мы — последние…
— О Господи, — упавшим голосом произнес Панибратов. — Может, лучше не возвращаться?
— Решать тебе, — опустила глаза Хайдрун. — Ты с нынешнего вечера — глава семьи…
Я завершаю свои записи, находясь в вертолете американских ВВС, который переправит нас на материк.
Мы три дня провели на острове в компании двух российских моряков, которые ознакомили меня с современным политическим состоянием России и всего мира. Произошло так много кардинальных перемен, что человек с неустойчивой психикой, узнав о них, может загреметь в психушку.
Одно крушение коммунистической системы чего стоит!
Но это не все. Есть еще Чернобыль, август 1991 и октябрь 1993 года. Разгон Советов и учреждение Государственной Думы. «Справедливая борьба российского пролетариата за свои права». Есть объединение Германий и инфляция.
Кто бы мог подумать, что буханка хлеба будет стоить две тысячи рублей?
Впрочем, как утверждает мой среднеазиатский друг Хабибуллин, это — точка зрения оголтелого пессимиста.
Оптимист считает, что никогда не предполагал, что средняя зарплата по России будет составлять миллион рублей.
Интересно, что поделывают те, кто бросил меня на этом проклятом острове и эмигрировал, якобы спасаясь от коммунистического ада? Я имею в виду Бурова и иже с ним.
Поменялись друзья и противники России. Теперь мы дружим с Германией, США, Англией, Францией.
Не менее теплые отношения Россия поддерживает с Израилем, где, как мне думалось ранее, засели злейшие враги русского народа, задумавшие извести Русь-матушку.
Враждуем же с бывшими лучшими друзьями — государствами мусульманского мира, воюем с Чечней.
Когда-то я мечтал, как на последней странице дневника проанализирую развитие политической мысли на примере одного отдельно взятого индивидуума. Дрейф его политических воззрений от крайне левых убеждений до умеренно правого мировосприятия.
Я долго не мог до конца принять новые идеи, часто отходил на ранее оставленные позиции, но в конце концов стал верить в частную собственность, инициативу, ценность и неповторимость каждой жизни. И ненавидеть стадное чувство, жестокость, пренебрежение к жизни, то, чем славится «самое справедливое общество», построенное на моей многострадальной родине. К счастью, Россия сумела сбросить с себя ярмо.
Хайдрун стала моей женой, хотя это и не зафиксировано в органах записи актов гражданского состояния. Как только попадем на материк, отношения оформим официально.
…Не знаю, о чем я еще могу написать.
По прибытии я отдам свой дневник ученым, и пусть они думают, как поступить с ним в дальнейшем — опубликовать ли его в научно-популярной печати или скрыть в университетских архивах. Мне глубоко безразлична его судьба.
Как и планировалось, молодые осели в Германии, где на пышной свадьбе присутствовали многочисленные родственники немки и родители Сергея. Они привезли в подарок сыну и невестке горсть русской земли и известие, что бывшая жена Панибратова десять лет назад вышла замуж за однокурсника и уехала в Израиль на ПМЖ. Наталья с мужем успешно трудились в кибуце на благо новой исторической родине.
Новый тесть подарил молодоженам квартиру в Лейпциге, купил там же убыточную гостиницу и назначил Сергея управляющим.
Через полгода гостиница начала приносить прибыль. Герр Шварцман был несказанно удивлен этим обстоятельством и предложил Сергею стать младшим компаньоном. Тот отказался, а через полгода купил заводик по сборке персональных компьютеров из комплектующих, изготовленных в странах Юго-Восточной Азии и СНГ.
Спустя полтора года все мелкие и средние предприятия, занимающиеся аналогичным бизнесом в Германии, были поглощены фирмой «Серж унд Хайдрун индустрии». А вскоре предприятие Панибратова было признано наиболее динамично развивающимся в Европе.
Хайдрун родила Панибратову девочку, но долго сидеть дома в окружении тетушек и нянек не смогла. Она устроилась в университет на кафедру русского языка и литературы, где преподавала новый предмет «русское арго 70−80-х годов XX века».
В этом году Панибратов не поехал в отпуск из-за подписания эпохального договора с фирмой «Эппл Макинтош». Предстояло колоссальное число согласований, а также рутинной работы по утряске некоторых деталей.
Шнеерзон стал семейной реликвией, но, попав в тепличные условия, обленился, постарел и все реже радовал хозяев гортанными и энергичными выкриками.
Не так давно Хайдрун избрали председателем германского отделения общества российско-немецкой дружбы, чем частенько козырял Панибратов во время переговоров со своими российскими партнерами.
Александр Алексеевич Корниенко, бывший коммунистический функционер, стал всенародно избранным губернатором Пятиреченской области, получив на последних выборах более семидесяти процентов голосов избирателей. Его кандидатуру поддержало объединение «Наш дом — Пятиреченская область», что предопределило победу кандидата от демократических сил.
В свое время он почувствовал приближение перемен и сменил политические акценты. На первых порах смело (в пределах разумного) говорил об обновлении КПСС на основе идей гуманизма, утверждая, что Россия построит коммунизм с человеческим лицом. Но вскоре понял, что в моду входит радикализм, вышел из партии и, в который раз, оказался «со щитом».
Его соперником на последних выборах был Александр Сергеевич Серов, бывший секретарь обкома по идеологии. Он баллотировался на пост губернатора от коммунистической партии и с треском провалился.
Впрочем, политическое противостояние никогда не мешало личной дружбе губернатора и претендента. Они частенько пили вместе крепкие напитки, закусывали, по старой памяти, селедочкой и вспоминали минувшие дни, когда и девочки были помоложе, и икра позернистей, и вакса почерней…
Тем временем Вовик Кульбаков, бывший вожак пятиреченской молодежи, стал самым популярным гомосексуалистом (педерастом) страны. На заре перестройки он уехал в Москву и зарегистрировал там газету для сексуальных меньшинств «Голубой рассвет», которая привлекла внимание большинства средств массовой информации. Те пачками становились «независимыми изданиями» и мечтали демонстрировать народу вновь обретенное качество. Лучшего же способа, чем рассказ о появлении в России педерастов и лесбиянок, придумать было трудно.
На пике популярности Вовик был избран в Верховный Совет, но вскоре стал терять свою неповторимость (количество педерастов в стране увеличивалось в геометрической прогрессии) и навсегда уехал в Америку по гостевой визе.
На освободившееся в Верховном Совете место был избран депутат с традиционной сексуальной ориентацией.
За океаном Вовик сожительствовал с негром, что очень живо описал в своем ставшем бестселлером романе — «Он трахал меня в задницу». Роман получил несколько престижных премий, по нему молодой кинематографист Константин Апельсинов (моряк, угостивший Панибратова пивом с транквилизаторами) снял полнометражный художественный фильм, снявшись в главной роли (негр).
Два письма Хайдрун отцу с необитаемого острова были проданы на аукционе «Сотбис» за кругленькую сумму, а деньги пожертвованы участникам войны в Боснии и Герцеговине.
Виктор Буров живет в Англии с тех самых времен, как, бросив Панибратова, прибыл туда в качестве политэмигранта, бежавшего в страну западной демократии. На первых порах он работал на «Би-би-си» и получал неплохие деньги. Но с приходом к власти Ельцина неблагодарные тори урезали финансирование государственных радиостанций, и больше всего при этом пострадала русская служба «Би-би-си».
Все это время Буров имел имидж борца с коммунизмом и звучную сионистскую фамилию Шнеерзон.
После резкого снижения доходов на «Би-би-си» Шнеерзону пришлось съехать с роскошной квартиры в центре Лондона, в связи с чем он резко сменил убеждения. Отныне Виктор перестал называть себя антикоммунистом, взял потомственную фамилию Буров-Долгорукий и издал сатирическую повесть, в которой костерил демократов и либералов почем зря. Из всех сатирических приемов в книге использовался один, но очень сильный — автор для характеристики того или иного политического деятеля повсеместно использовал едкие прилагательные.
Демократы у него сплошь и рядом были «сволочными», «говняными», «тонкошеими», «гаденькими», «сопливенькими»
Появились исследователи прозы Бурова-Долгорукого, которые сподобились составить специальный словарь прилагательных для тех, кто захочет подражать меткому буровскому языку.
Книга Бурова выходила нечасто и небольшими тиражами, но всегда имела своего читателя, и, по последним сведениям, руководство коммунистической партии Российской Федерации кооптировало его в свой ЦК.
Буров переехал в Россию, выступает в Думе с пламенными речами и консультирует Генерального секретаря ЦК по современной русской литературе.
Рассказывая детям о своих приключениях, Панибратов каждый раз вспоминает новые подробности, утверждая, что пребывание на острове было самым счастливым периодом его жизни.
Дети внимательно слушают. И верят…
© 2011 Ростовское региональное отделение Союза российских писателей
Все права защищены. Использование опубликованных текстов возможно только с разрешения авторов.
Создание сайта: А. Смирнов, М. Шестакова, рисунки Е. Терещенко
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.
