ПРОВИНЦИЗДАТ

Двадцать седьмой партийный съезд открылся в заранее назначенный день, но мечтавший дождаться этого знаменательного события главный редактор «Подона» Суицидов недотянул до него всего лишь сутки.

— Оч-чень приличный человек был, — удостоила его сочной эпитафии Трифотина, реакция же других коллег осталась Андрею неизвестной.

А когда высочайший форум завершился, забурлили, как водится, митинги и собрания счастливых граждан, спешащих одобрить, встать на трудовую вахту и принять. С последним, впрочем, назревала всё большая напряжёнка.

Провинциздат, ясное дело, не мог остаться в стороне, и в двадцатых числах марта назначили профсоюзное собрание. Помимо одобрения свежих партийных директив, планировалось и мероприятие, имевшее большую практическую ценность, а именно: выборы председателя профкома взамен выбывшего Шрайбера. Рекомендовали на это место Анатолия Васильевича Беспородного.

В эти дни в поведении Камилы Павловны наблюдалась повышенная активность. То есть она и всегда-то была достаточно подвижна, но тут её обуяла некая телефонная мания, заставлявшая в усиленном режиме менять местоположение. Она вела долгие, зачастую вполголоса, переговоры с неизвестными Андрею абонентами, причём частенько бегала, чтобы позвонить, в унаследованную Викентьевой бывшую монаховскую келью, а иногда и на третий этаж — в бухгалтерию. Из-за такого броуновского движения в её загадочных переговорах порой возникали непредвиденные сбои. К примеру, разговаривает она с кем-то у Викентьевой, а звонок раздаётся в родной редакции, и тогда трубку поневоле берёт кто-то другой. Как-то трубку поднял Андрей, и его попросили передать Камиле Павловне, что ей звонил из столицы какой-то Шпундик от Анатолия Владимировича. Андрей, естественно, транслировал ей эту информацию, и его начальница почему-то жутко смутилась…

Зачастил к ней с визитами и собкор центральной газеты «Безвестия» Гуанов — фигура совершенно анекдотическая. Будучи земляком ГПК, он рвался в писательский союз и навыпускал уже десятка полтора фотоальбомов, изображавших классика в разных жизненных ситуациях: «ГПК на рыбалке», «ГПК на охоте», «ГПК путешествует» и т. п. Второй тематический пласт писательских изысков Гуанова составляли фотоальбомы, посвящённые лошадям, но опять-таки не всяким-разным, а упомянутым в произведениях корифея. На этом поприще Гуанов соревновался с художником-иллюстратором Панкратовым. «Наши кентавры» — такое прозвище дал им восторженный репортёр после посещения выставки, где экспонировались работы обоих. В финансовом отношении состязание шло ноздря в ноздрю, но в части признания со стороны коллег Панкратов имел несомненное преимущество. Его в своё время без всяких проблем приняли в союз художников, а вот с вступлением Гуанова в писательский союз дело не клеилось. С одной стороны, конечно, не дремали завистники, не догадавшиеся вовремя застолбить золотую жилу. С другой же, имелись и резонные формальные препятствия. Союз-то — писателей, а не фотографов. И ссылка претендента на то, что, дескать, и вся текстовая часть альбомов написана им самим, в расчёт не принималась. Он уже неоднократно подавал заявление в союз, но писательское собрание неизменно его проваливало.

Надо отметить, что формалистике осоюженные писатели и вообще придавали болезненное значение. Был печальный случай, когда талантливый литератор и знаток искусства, издавший в столице несколько блестяще написанных биографий художников, также был забаллотирован на приёме. Бледенко выдвинул тогда такой остроумный довод: «Он пишет о художниках, так пусть идёт и вступает в союз художников». Бледенке моментально ответил Дед: «А если бы к нам пришёл Тургенев с „Записками охотника“ — ты бы его отправил в Общество охотников и рыболовов»?..

Раньше Гуанов появлялся в редакции не слишком часто, а тут вдруг чуть ли не каждый день стал припираться. Длиннобудылый и притом сутулый, он крюком сгибался над лошаковским столом и украдкой бросал на Андрея из-под пышной негритянской копны взгляд любознательного дауна.

Андрей догадывался, что вся эта лошаковская суета со звонками и визитами каким-то боком касается его, но повышенного интереса не только не проявлял, но и не чувствовал: до того всё это ему надоело!

В день профсоюзного собрания Андрей решил наконец прояснить ситуацию с другом-поэтом. И, после длительного перерыва, вновь сцепился с Лошаковой. Правильнее, конечно, сказать, она с ним сцепилась. Сам-то он всего лишь вежливо спросил, ставить ли в апрельский график подготовленный им поэтический сборник.

— Что вы мне своих друзей проталкиваете! — без разминки завелась Камила Павловна. — Свою книжку пропихиваете — мало? Так теперь ещё… — Что «теперь ещё», сформулировать ей так и не удалось.

— Так если у меня друзья талантливые — что ж им, из-за дружбы со мной от ворот поворот давать? Человек печатался практически во всех центральных журналах, о его публикациях только ленивый не писал, к тому же наш земляк — да мы сами его уговаривать должны, чтоб он у нас издался!

— А вы читали, что о нём критики пишут?

— Читал. Пишут разное, и хорошее, и злобное, но талант его никто под сомнение не ставит.

— Да все его стихи анти… — Она прикусила язык, удерживаясь от чересчур хлёсткого определения. — Идеологически невнятные, — нашла она подходящую замену.

— То есть?..

— Без всяких «то есть»! Его сборник в Провинциздате печататься не будет…

Тут Лошакову позвали к телефону аж в бухгалтерию и она ускакала с девичьей прытью. Явно он выбрал неподходящий момент для объяснений с нею.

Тем временем зазвонил телефон и в редакции. Андрей, думая о своём, автоматически снял трубку.

— Это пишатель Индюков говорит, — прошамкал прокуренный голос.

— Кто-кто?.. — не разобрал Андрей.

— Пишатель Индюков.

— Да кто вам сказал, что вы писатель! — Андрей с досадой бросил трубку.