ПРОВИНЦИЗДАТ

Неустоев устало призадумался. Андрей же, воспользовавшись паузой, перешёл в наступление:

— Ещё вы про дисциплину тут мне напоминали. Так Лошакова ж первая её и нарушает. Вы ведь читали мою докладную насчёт Казорезова. Демонстративное невыполнение директив вышестоящего органа…

— Да с этим мы уже всё решили, — как от чего-то малосущественного, отмахнулся рукой Неустоев. — Рукопись вернули Казорезову на доработку… («Как, опять? — мысленно ахнул Андрей. — Да сколько ж можно-то?!») После этого пошлём на повторное рецензирование в Главк… У нас с вами сейчас о другом должна голова болеть… — Неустоев зажмурился и принялся яростно тереть виски, очевидно, чтобы предотвратить гипотетическую головную боль. — Тут в издательство комиссию посылают из апкома по указанию Комитета, а вы нам плюс к тому отношения со всей писательской организацией испортили, Никифора Даниловича в тяжёлое положение поставили, народ баламутите…

— Да бросьте вы, Тихон Тихоныч! — возмутился Андрей. — Что за бредни! Какой народ? Что за тяжёлое положение. Я-то тут при чём?

— Разве не вы посылали письмо в Комитет?

— Никаких писем я никуда не посылал. Всё, что я сделал, — это та самая известная вам докладная, а вы вокруг элементарного дела какую-то свистопляску закрутили!..

Неустоев схватился за голову.

— Я с вами больше не в состоянии разговаривать, Андрей Леонидович, — безнадёжным тоном произнёс он, упёршись взглядом в поверхность своего стола. — Пусть Никифор Данилович сам с вами разбирается… И на чёрта мне это секретарство! — с тихим отчаянием он вяло стукнул кулаком по разбухшей от бумаг папке. — Тут работы выше крыши, а они…

Андрею стало жаль своего собеседника.

— Тихон Тихоныч, — мягко сказал он. — Вы же порядочный человек. К тому же литературный критик. Неужели вы сами не понимаете, что Казорезов — никудышний писатель.

— Да все они в нашем Союзе не Львы Толстые! — вскрикнул Неустоев. — Ладно, идите, — устало махнул он рукой и суетливо стал перебирать бумаги на столе.

Перед дверью своей редакции Андрей услышал доносящиеся изнутри возбуждённые голоса. Войдя, увидел стоящего перед столом Лошаковой Кныша и уловил концовку его последней фразы:

— …опять, говорит, бодягу издавать придётся. Да что это за отношение к писателю!.. — Заметив Андрея, Кныш указал на него пальцем: — Ага, вот и он сам. Что это за гадости вы говорили о моей рукописи? — в упор спросил он.

Андрей опешил. Ему не припоминалось, чтобы он устно отзывался о творениях Кныша, да и вообще делился с кем-то своими впечатлениями. Вероятно, молва экстраполировала его неосторожно произнесённые вслух оценки других сочинителей, а Кныш где-то от кого-то услышал и отнёс на свой счёт. Как бы там ни было, обычно меланхоличный и деликатный Фрол Фролыч оскорбился не на шутку, аж побагровел от возмущения.

— Да не употреблял я слово «бодяга», — запротестовал Андрей. — Все мои слова по поводу вашей работы сказаны в редзаключении. Больше ничего…

С редзаключением дело обстояло так. Сборник Кныша по уровню письма, безусловно, на несколько порядков превосходил нелепые опусы Казорезова, так что намерения отвергнуть рукопись Фрола Фролыча у Андрея не было изначально. Однако две новые повести на излюбленную автором лошадиную тему оказались достаточно сырыми, и в редзаключении Андрей предложил автору конкретные направления по доработке, хотя и существенной, но не требующей кардинального вмешательства в уже имеющийся текст.

— Давайте сюда это ваше редзаключение, — потребовал Кныш.

— Вот, пожалуйста, — протянул ему Андрей соединённые скрепкой машинописные листы.

Кныш, продолжая стоять между редакторскими столами, послюнявил пальцы, бегло пролистал страницы; заглянул в конец — и объявил, обращаясь к Лошаковой:

— Так, всё ясно! Я иду к директору.

И направился к выходу. Лошакова кинулась следом. А через несколько минут туда же вызвали Амарина и Трифотину.

— Меня-то зачем? — возмутилась Неонилла Александровна. Она ещё не успела убрать со стола банки и тарелки после обильного обеда и принялась суетливо заталкивать их в нишу стола и тумбочку, шурша обёртками и роняя вилки с ложками.

Столы в кабинете директора располагались по привычному номенклатурному стандарту, образуя букву Т, где начальственный представлял собой перекладину, а остальные — восстановленный к ней перпендикуляр.

Лошакова с Кнышом сидели визави, но вполоборота к руководителю. Андрею с Трифотиной пришлось составить второй ряд: он сел позади Лошаковой, а Неонилла Александровна угнездилась за широкой спиной Фрола Фролыча.

Директор нервно жевал фильтр погасшей сигареты.

— Неонилла Александровна, вы читали редзаключение Андрея Леонидовича? — без предисловий начал он.

— Нет, — удивлённо чмокнула Трифотина. — У меня и своей работы невпроворот.

— Тогда я попрошу вас прочитать сейчас, — тоном приказа произнёс дир и ткнул злополучный документ за спину Кныша.

— Вслух читать?..

— Не надо вслух. Нам оно уже известно.