ПРОВИНЦИЗДАТ

Когда Андрей с другом-критиком обедали в ресторане Дома литераторов, к ним за столик подсел тот известный прозаик, чьи переданные другом слова о десяти годах предстоящей борьбы послужили напутствием Андрею в самом начале пути в литературу. Звали его Анатолий. Он с первого взгляда вызывал доверие и симпатию своей интеллигентностью, внутренним и внешним достоинством, несуетливостью и основательностью в словах и манерах. Новый знакомый подробно расспросил Андрея о ходе его дел в издательстве, заметил, что такое удачное и перспективное начало выпадает далеко не каждому, а позднее, в разговоре с другом, отозвался об Андрее как о человеке «крепком и талантливом». А ещё посоветовал непременно встретиться с назначенным ему редактором. Выполнить этот совет Андрею, увы, не удалось: бархатный сезон — не только у него отпускная пора.

Второй же эпизод касался провинциздатских баталий. Андрей захватил с собой черновик редзаключения на «Плешивый овраг», чтобы показать другу-критику. И тот, прочитавши, скептически почесал в затылке и резюмировал:

— Да, конечно, всё тут правильно, всё справедливо… Но стоит ли связываться со всей этой бандой? Не лучше ли найти обтекаемый вариант, чтобы не ставить под удар судьбу собственной книги — да и вообще свою судьбу в Провинциздате.

— Скорее всего, ты прав, — ответил тогда Андрей.

Но когда он, загорелый, взбодрённый морем, надышавшийся крымскими ароматами, с ощущением восстановленных душевных сил, вернулся домой… первое, что он сделал перед возвращением на работу, — отпечатал на машинке беловой вариант редзаключения, а переступив на следующее утро порог редакции, положил самый отчётливый экземпляр на стол Камилы Павловны Лошаковой.

То ли заряд отпускной энергии действовал, то ли просто хрустальный октябрь так благотворно контрастировал с удручающим августовским зноем, но даже атмосфера в Провинциздате показалась Андрею не такой гнетущей.

Лошакова встретила его появление со сдержанной неприязнью; Трифотина — с подчёркнутой радостью; Туляковшин же только равнодушно кивнул, не отрываясь от своего дела.

Радость Трифотиной проявилась ещё рельефнее, когда они в обеденный перерыв остались в редакции вдвоём. Неонилла Александровна торжественно доложила ему, что ей поручили работу над рукописью его книги.

— Какая шикарная проза! — воскликнула она. — Почти как у Фёдора Абрамова.

Почему-то, какие бы дифирамбы ни пела ему эта дама, Андрей всегда сомневался: искренни ли они? Конечно, как и любой автор, он «покупался» на похвалы им написанному, но даже с учётом такой слабины в полной мере Трифотиной не доверял. Больше заинтересовала его другая история, поведанная редактрисой. Оказывается, пока он отсутствовал, Лошакова задумала некую реорганизацию:

— Надо, говорит, оздоровить обстановку в коллективе. А для этого рассадить редакторов попарно: её с Туляковшиным, а нас с вами, Андрей Леонидович. Ходила с этой идеей к директору. Тот, конечно, её затюкал: как это — по другим редакциям, что ли, рассаживать? Кто ж на такое согласится? Так ничем и кончилось.

Сказанное Трифотиной подтвердила и заведующая производственным отделом Ольга Петровна Грошева. Это была дама высокая и статная, несмотря на худобу; в овале лица прорисовывалось у неё нечто лошадиное, а во взгляде — что-то собачье, нет, не в ругательном, а в буквальном значении этого слова: похожее на то выражение, что можно увидеть у провинившейся собаки, заискивающей перед хозяином; а в общем она была довольно миловидной, хотя и несколько отцветшей. Рассказала она и о других любопытных событиях, его касающихся. Пока он был в отпуске, состоялось отчётно-перевыборное партийное собрание. Монахова попросила заменить её на посту секретаря партбюро: в феврале ей исполняется семьдесят лет — и она решила, наконец, уйти на пенсию. Секретарём выбрали Неустоева. Кроме того, в повестке дня стоял вопрос о моральном климате в коллективе редакции детской и художественной литературы. Докладывала Викентьева. По её словам, всё дело в редакторе Амарине, который нарушает производственную дисциплину и — дословно: «просто терроризирует Камилу Павловну».

— Так что вы будьте начеку, Андрей Леонидович, — завершила Грошева и томно потупила взор. «Ещё одна в союзницы набивается, что ли?» — не понял Андрей.

— А Викентьева-то какое отношение ко всему этому имеет? — вслух удивился он.

— Так она ж лучшая подруга Лошаковой, — объяснила Грошева. — К тому же ближайшая сотрудница Монаховой.

Раньше он почти не замечал Викентьевой — и ни разу не говорил с ней более или менее подробно. Разве что, припомнил, холодком болотным на него всегда веяло, когда она ощупывала его своим взглядом очковой змеи.